— Спасибо.

Он положил мою копию в свою папку. Помолчал.

— И ещё одно, Павел Андреевич. Я на этой неделе напишу Краснову письмо. У меня есть мысль, что наша воскресная школа — она у нас работает с октября восемьдесят первого, два года будет к осени — может статьпилотным проектом для соседних уездов . Программу, которую мы с Красновым выработали, я в Казани в Епархиальный училищный совет представить хотел в августе, на их ежегодное собрание. Если совет одобрит — у нас может выйти, что наша программа станет образцом для пяти-шести соседних уездов. Это — большой ход, он у нас обсудим к концу лета подробнее. Сейчас — просто говорю Вам, чтобы Вы знали, что у меня в этом году есть такая мысль.

— Я её принимаю к сведению. К августу подойдём — обсудим тогда.

— Хорошо.

В половине четвёртого я встал. Серафим проводил меня до двери ризницы.

— Павел Андреевич. До пятницы. Если Вам что-то понадобится из того, что мы сегодня говорили — приходите.

— Спасибо, отец Серафим. До пятницы.

Я вышел через северный придел, прошёл через собор, вышел на Соборную. На улице была мягкая майская погода — облачно, без дождя, с лёгким ветром. Грачи у тополя за собором кричали ровно, как они кричат в мае, когда у них уже всё устроено.

Я шёл к управе и думал.

Серафим был прав в каждой своей реплике. Манифест давал новую рамку. В новой рамке моя работа продолжалась. Церковь становилась институциональным союзником сильнее. Тон серафимовских проповедей оставался тем же, но в фоне появлялось чуть больше про работу и труд. Серафим в свою сорок-шестую рамку входил тише, а не громче — и это было для меня важнее любой фразы Манифеста.

Я пришёл в управу к четырём. Сычёв в приёмной — поднял глаза, без слов спросил.

— Серафим как обычно, Фёдор Игнатьич. Точен. Подписал нам копию аренды по школе. Передаёт привет Краснову.

Сычёв кивнул.

— Это, Павел Андреевич, хорошо.

— Это очень хорошо.

К пятнице шестому мая все политические шумы Манифеста в Бережанске улеглись.

Городской слух про Манифест проходил в основном через два канала. В нижнем городе — через жену Кутасова с её знакомыми и через мещан Заречной слободы. Там Манифест обсуждали с упрёками: «опять самодержавие, не дожили до конституции», «теперь земство притеснят», «школы для рабочих свернут». Преимущественно — без понимания текста, по слухам о слухах.

Через старообрядцев Морозкина — другой канал, и совсем другая интонация. Там Манифест приняли с одобрением: «государь обращается к корням», «возвращение к старине». Старообрядцы в этом году стали в Бережанске несколько активнее — после январского суда, в котором я через Морозкина показал, что старообрядческая община может выступить в общем городском деле как партнёр, а не как чужие. Манифест они трактовали в свою пользу.