— А если читать всё-таки кто-нибудь захочет?

— Пусть читают, Прохор. Никаких запретов нет. Только пусть читают вместе и без обсуждения, чтобы не было повода для пересудов.

— Понял, барин. Я завтра на пристани так и скажу.

Он надел шапку, ушёл.

Я остался в кабинете. Открыл зелёную тетрадь. Сегодняшняя запись — длинная, потому что неделя была серьёзная, и в одну строку она не помещалась.

1–7 мая. Манифест 29 апреля 1882 года. О незыблемости самодержавия. Подписал Александр III. Текст написан Победоносцевым. Эпоха реформ Александра II — официально не продолжается, не отменяется. У меня в Бережанске — управская работа продолжается в новой рамке. Серафим в среду — каноническая реплика: «В новой рамке Церковь — союзник строителям, не разрушителям». Это для меня важнее любой строки Манифеста.

Подумал. Дописал ниже:

Аграфена в понедельник за обедом сказала про «рамку». Это её пятидесятилетний опыт. Николай задал политический вопрос — это его рост. Сычёв констатировал разворот, выдержанно, по-сорокалетнему. Серафим выступил толкователем нашей общей работы. Морозкин разнёс по слухам и передал спокойно. Прохор спросил про указание и принял, что указания нет. Каждый из них в этом доме у меня сделал свою долю работы по Манифесту, без моего поручения, по своему собственному голосу. Это — главное. Не Манифест, а то, что вокруг меня — команда людей, каждый из которых на этот документ ответил по-своему и точно. И эта команда — устойчивее любой политической рамки.

Подумал. Дописал последнюю строку, отдельно:

Гордеев молчит. Это — третий звонок. Он готовит что-то к июню. Я тоже готовлюсь.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

К шести я вернулся домой. Аграфена в гостиной — заканчивала первый рукав свитера для Николая. К концу мая весь свитер должен быть готов; первый рукав она вязала с Пасхи, медленно, по часу-полтора в день. Сейчас, в пятницу, рукав был на последней четверти.

В гостиной горела одна лампа — у её кресла. На улице ещё было светло, в восьмом часу майского вечера светло до девяти, и Аграфена окна не задёргивала.

Я сел в кресло напротив. Не разговаривали. Я смотрел в окно — на сад, на тополь у собора, на двух грачей, которые в этот час вернулись к гнезду на верхней ветке. Аграфена вязала, ровно, по петле в секунду.

Глафира на кухне готовила тесто для пирогов на завтра — к субботнему ужину Аграфена заказала рыбные пироги со щукой, которую утром Прохор купил у Сапожникова. Из кухни шёл тонкий запах теста и лука.

Я сидел и думал — простое, нерабочее.

Эта неделя у меня была политическая, тяжёлая внутренне, но в наружной жизни — спокойная. Я работал, говорил с людьми, ел дома обед, ходил к Серафиму. Манифест я перечёл за неделю четыре раза — в понедельник дважды, в среду перед Серафимом ещё раз, и сегодня вечером перед записью в тетрадь — четвёртый. Каждый раз он становился чуть менее страшным и чуть более конкретным. Он переставал быть «исторической точкой», становился — частью моей рабочей реальности.