Дома в понедельник вечером — Аграфена снова с нами (она из своего дома вернулась в воскресенье, чтобы быть в семье на первый понедельник Великого поста). Глафира подала постный ужин: уха из судака, отварной картофель с растительным маслом, чёрный хлеб с солью, квашеная капуста. После — взвар (горячий компот из сухофруктов с гвоздикой и корицей, пост-русская норма для первой постовой недели). Без Анны — но в её отсутствии в этот вечер не было обычной январской зияющей пустоты, как в первые недели после её отъезда; было ровное «она в Петербурге, у неё там всё в порядке, мы здесь пишем ей письма».

Николай рассказал про экзамен. Серафим, по его словам, в конце спросил его не учебный, а личный вопрос — глядя в глаза, неторопливо: «Николай, что в этом году тебя изменило?» Николай ответил: «Я не знаю, отец Серафим. Что-то было в октябре, когда меня поймали с листовкой. С того момента я начал по-другому смотреть. Не на политическое — на работу. На то, что у меня в руках». Серафим выслушал, кивнул один раз, потом сказал коротко: «Видно, что ты в прошлом году что-то заново передумал. Это хорошо. Иди».

Аграфена, услышав это, помолчала, потом обернулась к внуку.

— Колюшка. Ты на этой неделе у меня был как другой человек. Не как мой внук. Как мой младший брат, когда он сдавал экзамены в землемерное училище в Казани в шестидесятом году. Мне в этом году вспомнилось.

Николай, чуть удивившись:

— Бабушка, у тебя был младший брат?

— Был. Ты его не знал — он в семьдесят шестом помер от тифа. Землемером в Симбирской губернии работал тридцать лет. У него двое детей было — твои троюродные. Я тебе про него никогда не рассказывала, потому что он у меня в голове долгие годы не возвращался. А в этом году — вернулся. Я в декабре подумала про него впервые с восьмидесятого, и с тех пор вспоминаю каждую неделю. Не помню, что он мне писал, помню только лицо его в свадебной фотографии семьдесят первого года. Светлое лицо.

Николай слушал. Потом — с любопытством, не по-мальчишески:

— Бабушка, а почему ты впервые за столько лет про него вспомнила сейчас?

Аграфена долго не отвечала. Допила взвар. Подняла глаза — сначала на Николая, потом на меня.

— Колюшка. Не знаю наверное. Может быть, потому, что у нас в доме в этом году стало спокойно, и в спокойном доме у меня в голове освободилось место, где люди возвращаются. Бабушек так устроены — мы в трудные годы помним только трудное, а в спокойные — старое и хорошее. У меня сейчас спокойный год.

Это, насколько я помнил Аграфену с первых месяцев восемьдесят первого, было прямое признание. В голос. За столом, при сыне и внуке. В сорок пятый раз за свою жизнь сказать вслух «у меня сейчас спокойный год» — для Аграфены это было событие, которое я записать мог только в зелёную тетрадь, и больше нигде.