Николай посмотрел на меня долго. Потом — серьёзно, не по-мальчишески:

— Папа. А если я ещё не знаю, куда я хочу?

— Это и есть нормальное состояние шестнадцатилетнего. Ты в марте ещё не должен знать. Ты в мае, после выпуска, сможешь начать всерьёз думать. Летом — определишься. До августа есть время. Если не определишься к августу — есть и сентябрь, и октябрь. Многие в этом возрасте поступают год спустя, после года работы.

— Год работы у Хомутова на заводе?

— Хомутов тебе с мая по июнь даст один месяц. Это не работа — это учёба. Если ты к концу июня поймёшь, что тебе на заводе хорошо, — Хомутов тебе с осени даст работу настоящую, на полгода или год. Если поймёшь, что не твоё, — тогда будем смотреть другие варианты.

— А институт всё-таки осенью?

— Если будешь готов — да. Если не будешь — на год отложим. Это не позор, это нормальный этап.

Николай молчал. Доедал суп.

В этом разговоре я внутренне отметил две вещи. Первая — Кулебякин стал для меняпятым каналом в Петербург . Анна на Васильевском, Мохначёв через Кошкина, Мальцев через Департамент полиции — три канала из январских моих размышлений. С Овсянникова и Бестужева — четвёртый, казанский, не петербургский, но связанный с петербургской бумагой. Кулебякин — пятый, через гимназическую рекомендательную линию, через моего сына. Это не угроза. Это нормальная карьерная сетка, через которую в России работают институты. Знать. Не пресекать. С Николаем — пусть решает сам.

Вторая — Николай задал не вопрос «куда мне поступить», а вопрос«можно ли мне не идти, куда меня направляют» . Это разные вопросы. Первый задают мальчики. Второй задают взрослые. Николай в этом году взрослел быстрее, чем я думал. И, пожалуй, быстрее, чем он сам думал.

Я ничего ему вслух не сказал из этих двух размышлений. Но я их у себя зафиксировал — в голове, не в тетради; в тетрадь — позже.

В понедельник двадцать восьмого февраля — последний экзамен. Закон Божий. Принимал в этот год, впервые, отец Серафим — потому что Порываев, школьный учитель закона Божьего тридцати лет, в декабре умер от воспаления лёгких после трёх дней болезни.

Серафим как экзаменатор был для Николая особым случаем. Он Николая знал не как ученика, а лично — через воскресную школу, через ноябрьский разговор в ризнице, через все эти косвенные точки, которые в Бережанске у малых лиц связываются за полгода в плотную сеть.

Николай сдал на четыре с плюсом — это для закона Божия у Серафима высшая фактически оценка, потому что Серафим пятёрки ставит крайне редко, только за исключительное знание, и за всю свою новую преподавательскую практику с декабря не поставил ни одной.