— Папа, у тебя в мои годы что было — конкретно? Где ты был, что ты делал?

— Я в Москве у дяди в лавке. Считал по ночам. Первый раз в жизни ночь напролёт работал с цифрами — и под утро понял, что мне эта работа нравится. Не лавка как таковая — а само ремесло разбираться. Это во мне с тех пор не уходило.

Это была стрешневская картина — я её Николаю отдал как чистую, без ракитинской прослойки. У Николая на это поручительство он имел право: он мой сын в этом теле, и стрешневская память в этом моменте — моя.

Николай слушал серьёзно. Потом сказал:

— Спасибо, папа. Я давно хотел это спросить.

Я положил ему ладонь на плечо — короткий жест, не мужской, отцовский, не задерживая. Он не отдёрнулся. Принял ровно. Это сейчас редкость — он в шестнадцать лет уже не любит, когда его трогают по плечу как ребёнка. Но сегодня — принял.

Глафира подала ужин на двоих — Аграфена сегодня ночевала у себя, у неё в среду одна неделя в месяц, когда она дома, и в этот вечер она к нам не пришла. Мы ужинали с Николаем вдвоём, и впервые за зиму это был ужин не отца с сыном, а двух взрослых людей, которые делятся между собой работой дня.

В четверг двадцать четвёртого Николай сдал историю на пятёрку (у Веры Алексеевны Никитиной, учителя истории, которая Николая с пятого класса знала и за которой всегда был чуть смягчённый стандарт по любимым ученикам — но Николай и без смягчения знал предмет хорошо, в этом году он у Краснова в библиотеке прочёл к экзамену пять учебников по русской и общей истории).

В субботу — математика. Я в этот день был в управе с обычной субботней утренней приёмной (мещане с мелкими делами по водопою и сметным сборам), потом до пяти разбирал февральскую смету. К шести пошёл домой.

Николай вернулся в восьмом часу. Усталый, но не подавленный. Сел за стол, попросил у Глафиры супа из вчерашних щей, разогретого. Я сидел напротив.

— Математика?

— Хорошо. Четыре с плюсом, Сидорович был доволен. У меня одна задача с двойным интегралом не вышла до конца — я понял, что подставлять надо иначе, но времени не хватило переделать. Сидорович сказал: «За понимание — пять, за исполнение — четыре, итого четыре с плюсом».

— Это твёрдый результат.

— Да. После математики, папа, я задержался в гимназии. У меня было ещё одно… разговорное.

— С кем.

— С Александром Петровичем. Кулебякиным. Он ко мне подошёл при двух других учителях, при Иннокентии Степановиче и при Сидоровиче.

Я отложил ложку. Кулебякин — фигура, с которой у меня за десять месяцев в Бережанске взаимоотношения не сложились. Не враждебные — отсутствующие. Он скользкий, не плохой и не хороший человек, типичный директор уездной гимназии, который держится на своей должности через осторожный балансировка с губернскими властями и местным начальством. В октябрьском инциденте с Николаем он не помог нам, но и не помешал — занял позицию «вы сами разберётесь, я в этом деле непублично». С тех пор в управу ко мне он не заходил.