Я в этом ужине отметил одну вещь, которую до сегодняшнего вечера сам себе не формулировал. Аграфена в этом году другая. Не молодая — она седая, она с тростью, ей шестьдесят четыре и каждое утро у неё уходит на простые дела дольше, чем у меня. Но внутренне — другая. У неё в речи появилась ровная стабильная нота. Она перестала бояться. С ноября она перестала со мной разговаривать с полу-проверочным выражением (помнит он? не помнит? тот ли он?). Она просто разговаривает с домашним хозяином. С зятем, которого приняла окончательно.

И это в ней не угасание. Это — наоборот, работа другого внутреннего органа, который у неё всё это время был, но не функционировал. С декабря — заработал.

После ужина Николай снова сел за свой Кравчинский. Аграфена в гостиную, к лампе и вязанью. Я в кабинет — нужно было дописать ответ Анне на её последнее письмо (короткое, на двух страницах, пришло во вторник). Дом вечером был тихим, как может быть тихим только дом перед недельной работой, когда все внутри чего-то сосредотачиваются.

В среду двадцать третьего я в управе сидел с самого раннего утра до позднего вечера. Сычёв в этот день у Пивоварова получал отпечатанный первый вестник, потом мы с ним готовили стол справки Цукермана для столбовой доски. Морозкин зашёл ко мне в обед, доложил, что вторая ракета Гордеева — слух про мой долг Цукерману — выдыхается уже к завтрашнему утру. Между всеми этими делами я о Николае не думал. Я знал только одно: первый экзамен у него сегодня, в среду, и от первого экзамена для меня самое важное — не отметка, а как он войдёт в дом вечером.

К семи я был дома. В столовой за столом — Николай. Бледный. Учебников при нём не было: он их с собой в гимназию утром унёс, после экзамена там у Семёна Иваныча оставил.

Перед ним — стакан чая и бутерброд, который Глафира подала с дороги.

— Как латинский?

Он поднял голову. Не улыбался — но и не подавлен.

— Не очень, папа. Но и не плохо. Я пол-Ablativus Absolutus сделал правильно, на второй половине запутался — сделал не так, но лучше, чем у Климова, у Климова всё хуже.

— Залесский во вторник помог?

— Помог. Он мне за полчаса объяснил три случая, которые Кравчинский на четверти страницы запутывал так, что я три дня не мог разобрать. У Залесского методика особенная: он не объясняет правило, он делает у тебя в голове картинку, в которой это правило само собой работает. Например, Ablativus Absolutus — это не «отделённый творительный падеж», как Кравчинский говорит. Это, по Залесскому, «независимое предложение в одно слово, которое не вмешивается в то, что говорится в главном». Я через четверть часа после его объяснения переводил сам, без него.