— Какая отметка тебе.

— Иннокентий Степанович сказал — не ниже четвёрки, а возможно, и пятёрка с минусом. Я думал, выйду с тройкой.

Я улыбнулся в бороду. Иннокентий Степанович — учитель строгий, старой закваски, у него четвёрка с возможной пятёркой стоит больше пятёрок у других учителей.

— А Климов?

Николай отпил чаю, помолчал.

— Климов совсем не готов был, папа. У него грипп был в начале февраля, он три недели почти не ходил. На экзамене растерялся, попросил отложить. Иннокентий Степанович разрешил ему пересдачу на следующей неделе — у нас в гимназии так делают, когда уважительная причина. Климов вышел из кабинета бледный, сразу домой ушёл.

— Помоги ему.

— Помогу. Он мне в октябре помог — я его не выдам. Он, папа, ленивый, но не злой. Это разные вещи.

— Это ты хорошо сказал.

Николай посмотрел на меня:

— Папа, я в октябре, когда меня поймали с листовкой, Климов же знал про неё и про моих знакомых из старшего класса. Он мог выдать — и ему за это не было бы ничего, наоборот, поощрение. Он не выдал. Он мне ничего не сказал, но и Кулебякину он ничего не сказал. Я тогда об этом не думал, потому что было не до того. Сейчас думаю — мне это надо помнить.

— Это, Николай, начало взрослой этики. Помнить, кто кого не выдал, — это первый признак того, что ты в каком-то смысле уже в социальной жизни.

— Ты так говоришь, как будто это просто.

— Это не просто. Это можно описать так: твоё понимание устроено сейчас иначе, чем в октябре. Это и есть взросление.

Николай кивнул. Допил чай.

И добавил, как-то по-особому, с лёгкой паузой:

— Папа. Я в этом году другим стал.

— Это и со стороны видно.

— Я понимаю наконец, что такое работа. Не просто учёба — а работа. Мне больше не лень. Мне интересно. Я не знаю, как это объяснить, но я больше не злюсь, что меня заставляют учиться. Раньше это было — «ну ладно, надо», теперь это — «я хочу». Не всегда, но часто.

Я подумал. Минуту, может, две. Стрешневская память и ракитинская в этот момент дали мне разные картинки. Стрешневская — молодой Павел в Москве у дяди-купца, лет в семнадцать, сидит ночью в лавке, считает рубли в кассе и впервые в жизни понимает, что эта работа — не повинность, а инструмент, и от того, как он её сделает, зависит его собственная жизнь через год и через десять. Ракитинская — студент-первокурсник в Нижнеярске, после первой производственной практики на тракторном заводе, перебирает в голове, что он делал на заводе, и впервые понимает, что инженерная работа — не учебный предмет, а способ описать мир.

Обе картины настоящие.

— Николай. У меня в твои годы было похожее. Ты сейчас понял, что взрослая работа — это не наказание. Это инструмент. Дальше — будет понимание, что инструмент — это не просто средство для чего-то ещё, а способ описывать мир. У меня это понимание пришло на курсе в институте, года через четыре после первого. У тебя — может быть, раньше.