— И что ты предлагаешь мне сделать, Андрей Иванович? — наконец задал я ему вопрос, обходя стол и садясь прямо перед этой злосчастной чашкой с уже засохшей кофейной гущей на дне. — Наказать-то требуется, чтобы и другим неповадно было, и чтобы все видели, для закона в моём лице нет любимчиков.

— Парк у тебя слишком запущен, государь, Пётр Алексеевич, — задумчиво проговорил Ушаков, вставая из-за стола и подходя к окну. — На днях вот слыхивал, как Шетарди говорит, мол, парк едва ли не позорит императора, своей неухоженностью. Толи дело в Версале, вот там среди фонтанов и цветников душа радуется и поёт, словно её ангелы убаюкивают.

— А Шетарди, оказывается, романтик, вот уж неожиданность знатная, — я хмыкнул. — Но прав, шельмец, парком давно как следует никто не занимался, я даже намедни едва в яблоко лошадиное не наступил, прогуливаясь по дорожке. Значит, предлагаешь их определить на работы? В качестве достойного наказания?

— С Верховным Тайным Советом у тебя шибко хорошо вышло, государь, — Ушаков усмехнулся и вернулся к столу, сев напротив меня. — Остерман вон как на своих селитряницах поднялся. Сидит в Курляндии и в ус не дует, шельма. Но доход в казну, по докладам Черкасского, хороший идёт, чего уж там. — Он снова усмехнулся. — Знаю, что захочешь ты этих молодых дураков нужники чистить заставить, потому и прошу о снисхождении. Сватовство сватовством, но личные привязанности должны снисхождения давать, а уж Кузин с тобой, почитай, столько времени обретается, тому же Петьке Шереметьеву не снилось такое.

— А скажи мне, Андрей Иванович, тебе-то какой интерес к Митьке? Знаю, готовишь ты его себе на замену, но об отставке рановато задумываться начал. Так даже ежели бы нужники чистить заставил, то на пользу бы пошло для усмирения гордыни, коей, похоже, страдать он начал, — я улыбнулся краешком губ, а Ушаков подвинул к себе папку и принялся проводить пальцем по замысловатому узору обклада. Вздохнув, он поднял на меня глаза и поморщился.

— Катька, зараза такая, в ноги бросилась, когда ты ляпнул ей сгоряча, что на голову смутьянов обоих укротить велишь, — он снова вздохнул. Да, кажется, я говорил в сердцах что-то подобное. Но тогда я ещё не знал о положении Филиппы и, похоже, переволновался. — Слёзы в три ручья, вопли. Христом Богом просила умолять тебя, государь, чтобы простил дураков на первый раз, ну, или, если и наказал, то не до смерти.

— Тяжело иметь дочь, — я слабо улыбнулся.

— Ой, тяжело, — Андрей Иванович головой покачал. — У самого появится, тогда узнаешь, государь.