— Ты хочешь мне что-то сказать, Андрей Иванович? — спросил я, примерно догадываясь, о чём он хотел поговорить.

— Хочу, государь, Пётр Алексеевич, — он бросил папку на стол и, не дожидаясь разрешения, сел, хмуро глядя на меня при этом. — Спросить хочу, как долго ты ещё намерен Митьку Кузина да остолопа энтого Мишку Волконского в казематах держать? Вон князь Волконский, почитай, уже не знает, что и делать ему, весь с лица спал. И мне без Митьки никак не справиться, да и тебе, посмотрю, — и он весьма красноречиво поглядел на мой стол, где с самого раннего утра стоял выцеженный кофейник да чашка грязная.

М-да, при Митьке такого не наблюдалось. Голицкий хоть и хваткий парень, но не успевает и за мной, и за Филиппой. Репнин занят просто до самого не могу, зарывшись в бумаги, готовит те приказы, кои мы с министрами здесь совместно принимаем, да так, что уже сейчас понятно — вот она, основа будущего Российского законодательства.

Создание этого свода законов и есть моя цель, вот к чему я пытаюсь подойти. Все чисто технические моменты, именуемые прогрессом, — они и так состоятся, одни раньше, другие чуть позже, но от них никуда не уйдёшь. Одно то, что мне всё ещё удаётся удерживать всю эту разношёрстную учёную братию, является большим моим достижением.

А ведь в другое время все они уже давно переругались друг с другом и разъехались по миру, но сейчас, кроме университета, у них есть одно цементирующее звено — я, подвергающий сомнению любое их начинание. Для того же Эйлера считается едва ли не долгом чести доказать мне, что я не прав и вообще очень заблуждаюсь в своих суждениях об их работе.

Я снова посмотрел на чашку. Чёртов Воронцов, похоже, выздоравливать не собирается, но болен он серьёзно, я, хоть и не врач, видел это отчётливо, когда он совершенно бледно-зелёный пытался прорваться ко мне, дабы встать на защиту Кузина, являющегося, как известно, его патроном по Ложе. Не пустили его, конечно, ко мне, ну, а вдруг заразу какую принесёт, но издали я всё же его видел.

Чашка стояла на столе немым укором, приковывая взгляд. Ушаков ждал терпеливо, что я ему отвечу, но я молчал, потому что и сам не понимал, почему эти придурки до сих пор на нарах сидят, аккурат дверь в дверь, и поговорить могут, и поругаться, когда не видит их никто. Ведь, по сути, вина их так себе была, за это вроде бы никогда и никого за жабры не брали, ну, подрались, так кровь молодая, да горячая, бывает. Ан нет, не поднималась у меня рука — вот просто так взять и отпустить, хоть и нелегко мне без Митьки приходилось, что уж говорить.