Но этот вопрос хоть понемногу, хоть со скрипом, но решался, и по Москве уже начали работать первые телеграфы. Я быстренько наложил на всю систему связи вето размером с Эверест и распорядился установить аппараты только в государственных учреждениях.

За утерю секретов производства, шифрования и всех основных деталей процесса и ухода их на сторону, а именно на сторону другого государства, неважно какого, полагалась смертная казнь.

Конечно, всё равно уйдут, но первые плоды из системы быстрой связи, а вместе с тем быстрого реагирования и принятия управленческих решений, я всё равно сниму.

Что касается налогообложения, то тут всё было одновременно и сложно, и очень сложно для понимания людей восемнадцатого века, потому что часть налогов тесно привязывалась к земле, часть — к получаемой с этой земли прибыли, а часть оставалась подушевым. При этом самая большая проблема, как оказалось, была не в привязке налогов к земле — это со скрипом и многочисленными поправками всё-таки приняли, — а в том, что я настаивал на учёте в подушевом налоге женщин.

Именно тот аспект, что женщина тоже человек и может обладать в государстве определенными правами, например, в судебной системе и в налоговой системе, встретил самые громкие возражения, которые мне только сейчас удалось преодолеть, и именно учёт женщин в подушевом налоге и был принят сегодня.

Остальное уже не казалось таким страшным, даже запрет за разлучение семей крестьян, если только кто-то из семьи не совершил преступления, за которое полагалась ссылка, встретило гораздо меньше воплей, и были они так себе, вяленькие, исключительно для порядка.

Так же мне удалось продавить изменения в положении крестьян. Крепость как таковая сохранялась, но появились существенные послабления. Например, налог за крестьянина платить будет всё-таки помещик, но крестьянин должен будет его отработать. А вот как отработать — это дело самого помещика и самого крестьянина. Мог полностью отпахать за налоги сверх барщины. Мог часть отдать деньгами. Также помещик не имел права устанавливать барщину на срок, препятствующий обработке крестьянами своих наделов, и не имел права задерживать крестьянина, если он во время межсезонья — поздней осенью, зимой или ранней весной — захочет подработать где-нибудь на стороне.

Крестьяне могли в свою очередь выкупать себя, но только вместе с семьями, по заранее оговорённой и записанной у попов в специальной книге цене, а дальше семья могла остаться на старом месте и уже арендовать какую-нибудь полоску земли у помещика, или же семья была вольна уехать, благо земли в империи хватало, чтобы получить свой собственный надел на выбор: за океаном, в Сибири или на вновь присоединённых территориях, откуда постепенно выживали местных, потому что своего указа я не отменял.