Ушаков быстренько подобрал папку и убрался, пока я не передумал. Я же снова посмотрел на стол.

— Семён! Семён, сукин ты сын! — дверь отворилась, и в кабинет вбежал растрёпанный Голицкий. — Убери здесь всё, — я уже спокойно кивнул на стол, с которого Голицкий спешно убирал кофейник и так раздражающую меня чашку. Чашка раздражала до такой степени, что хотелось садануть её о стену, но, как рачительный хозяин, я не мог себе позволить подобные детские выходки.

— Государь, Пётр Алексеевич, там Нартов ждёт. Уже часа полтора, как, — подходя к двери, сообщил Семён.

— А что же ты молчал-то? — с языка готово было сорваться крепкое словцо, но я его придержал, негоже срываться на секретаря, который не виноват, что его ещё не вышколили до идеала.

— Так звать? — я резко обернулся и взглядом дал понять побледневшему Голицкому, что тот крепко нарывается.

Юркнув за дверь, оставленную слегка приоткрытой, Семён прямо от порога громко произнёс, правда с той стороны двери, но это уже мелочи.

— Нартов Андрей Константинович к государю.

Через приоткрытую дверь в кабинет вошёл не старый ещё мужчина весьма приятной наружности.

— Проходи, Андрей Константинович, — я махнул рукой на кресло для посетителей. Нартов, о котором я только знал, но ещё никогда до этого момента не видел, присел на краешек, нервно оглядываясь по сторонам. — Слышал я тут намедни, как князь Черкасский дифирамбы тебе пел, рассказывая, как хорошо ты дело чеканное да печатное поставил. И типографию оснастил, и чеканку наладил…

— Пустое это, — махнул он рукой и отрешённо посмотрел на меня. — Мне бы стоящим делом заняться, государь, Пётр Алексеевич, да чтобы пользу какую принести во славу отечества.

— Золотые слова, Андрей Константинович, золотые слова, — я сел напротив него. — Вот об этом я и позвал тебя, дабы поговорить. Видел я намедни чертежи твоего станка, что сумеет идеального сечения трубы делать, да ещё и диаметру различного, хошь для пушек дуло клепай, а хошь и в бусах женских отверстие прорубит, не повредив при этом болванку.

— Да сколь лет уже тем чертежам, — Нартов скривился. — Ещё при деде твоём, государь, при Петре Алексеевиче чертил я их. Пётр Алексеевич даже по заграницам меня отправил, дабы мастеров найти, что машину такую соберут, но, увы… — и он развёл руками.

— И об этом огорчении твоём ведаю я, Андрей Константинович, — я сложил руки домиком и опустил на них подбородок, глядя на гениального токаря, по чьим чертежам сумели работать англичане, да и то лишь век спустя.

Чем больше я живу в этой эпохе, тем больше убеждаюсь, что практически всё, что я знаю, кроме, разумеется, электроники, когда-то уже создавалось, но по каким-то причинам было невостребовано.