Возвращаться не хотелось. В избушке у Дианы было уютно, пахло пирогами и прогоревшими дровами, травами и медом. И хотелось быстрее вернуться туда, где друзья. Наверняка, они меня потеряли. Ищут и волнуются. И Сава… С ним все сложно. Но когда было просто? Я такого и не припомню.
Диана указала мне тропу, и не ступила я и десятка шагов, как налетела на Матвея.
— Яра! — воскликнул он. — Ты где была? Что за…
Он осекся, потому что я прижалась к нему, обняла обеими руками. Он тоже обнял. Мы постояли молча.
— Ты тут один? — спросила я.
— Ну да. Ребята решили, что в лес ты не пойдешь. А я… Меня будто вел кто.
— Прости. — Я встала на цыпочки и поцеловала брата в колючую щеку. — Я не пряталась. В гостях у ведьмы была. Так получилось.
— Ты, вообще, как?
Матвей с тревогой заглянул мне в глаза. Света от магического фонарика вполне хватало, тьма нас не окутывала.
— Мне лучше, — честно ответила я.
— Пора возвращаться. По дороге поговорим.
Сава ждал на окраине лагеря. Я заметила его издали. Он ходил взад и вперед по дороге, время от времени пиная со всей силы то ли камень, то ли комок грязи. Почувствовав нас, остановился. Обернулся. Бросился на встречу… и замер, передумав. Блок никуда не делся.
— Спасибо, — сказал Сава Матвею, когда мы подошли.
И, не взглянув на меня, заспешил куда-то в лагерь.
— Трусом ты никогда не был, — бросила я ему в спину. — Почему сейчас сбегаешь?
— Яр, полегче, — попросил Матвей. — Я и сейчас на твоей стороне, но…
— Не надо, — оборвал его Сава. И обратился ко мне: — Ты хочешь поговорить?
— Не ставил бы блок, знал бы, чего я хочу, — пробурчала я.
— Я и с ним знаю. Влепить мне затрещину. Наорать. Назвать предателем. Расплакаться, чтобы я, наконец, тебя пожалел.
— Пропустим эту часть. Перейдем к той, где мы разговариваем, как нормальные взрослые люди.
— Идите в палатку, — сказал Матвей. — Я скажу ребятам, что Яр нашелся, и предупрежу Мишку, чтобы он вам не мешал.
Я повела плечом и отправилась к палатке. Сава шел следом.
Невыносимо.
Насколько было бы проще, если бы Яра вела себя, как обычная девушка! Дала бы леща, закатила бы истерику…
«Дура-а-ак… Ох, какой же ты дурак, Бестужев, — вздохнул Савелий, завязывая разговор с самим собой. — Потому ты ее и любишь, что она необычная. И ничему-то ты так и не научился…»
Страх ушел: тот дикий животный страх, от которого внутренности скручивало в тугой узел. Это он заставил Савелия прятаться за блоком. Яре он доверял. Знал, что выдержит, что друзья ее не оставят. И все равно боялся ошибиться, перегнуть, недооценить. А еще того, что это станет последней каплей… вернее, последним гвоздем, забитым в крышку его гроба. С тех пор, как у Яры появился новый покровитель, Савелий, как никогда, чувствовал свою неполноценность. И это было самым паршивым, самым стыдным.