— Нормально! — Андрей, тоже прильнувший к стеклу, повернулся и показал большой палец.

Развернувшись против ветра, я сбросил обороты двигателя почти вдвое, почувствовав, как машина сразу стала «тяжелее», и плавно потянул штурвал на себя, задирая нос для потери скорости перед касанием.

И тут случилось неожиданное. Вместо плавного снижения самолёт вдруг резко клюнул носом! Сердце ёкнуло, холодный пот выступил на спине. Я инстинктивно рванул штурвал на себя и добавил газ. Но не успел страх оформиться в панику, как Ан-2 послушно выровнялся, словно огромная, терпеливая птица, снисходительно поправляющая ошибку неопытного птенца. Легенды о его живучести и прощении ошибок пилота — не миф.

Краем глаза заметил, как Андрей вцепился в подлокотник кресла, его лицо под шлемофоном побледнело. Испугался? Хотя, может, мне показалось. В салоне же точно ничего не поняли. Самолёт только-только коснулся колёсами поверхности и ещё докатывался, а мужики уже распахнули дверь и выпрыгивали наружу в клубы ледяной пыли. Последним выскочил Иваныч, коротко бросив через плечо,

— На связи!

Самолёт остановился, и я заглушил мотор. Похолодало ощутимо.

— Пойду закроюсь, — поднялся Андрей, его голос звучал глухо, словно эхо в пустой бочке. Он прошел в салон, и громкий, металлический стук захлопнутой двери прокатился по фюзеляжу. Через мгновение щелкнула внутренняя задвижка — надежный стальной язычок, запирающий нас изнутри. — Бережёного Бог бережёт, — объяснил он, возвращаясь в кресло. Усаживаясь, он неожиданно спросил, глядя куда-то в темнеющее небо за лобовым стеклом: — Интересно, а как тут с Богом дела обстоят?

— В смысле? — повернулся я, озадаченно глядя на него. Андрей никогда не был замечен в особой набожности. — Это ты к чему?

Он поёрзал в кресле, словно ища удобную позу, потом поднял глаза к потолку кабины, и тихо, почти задумчиво произнёс:

— Ну, в прямом. Русь уже окрестили, или ещё нет?

Я опешил.

— Андрюх, очнись, какая Русь? Тут кругом скифы бегают, а ты про Русь вспомнил. До её появления еще добрых полторы тысячи лет, а до крещения и того больше… В каком веке Владимир-то был? Десятом? А сейчас, судя по всему, задолго до Рождества…

— Ну так это ты про официальную историю говоришь, — парировал он упрямо, — но её же каждый новый царь-батюшка под себя переписывал? Что там на самом деле было — кто ж знает? Может, времена совсем другие?

Историю как предмет я знал поверхностно — основные даты, имена, обрывки из книжек и фильмов. Глубокие дискуссии на эту тему не были моим коньком. Особенно сейчас, в остывающей кабине, после только что пережитого напряжения.