«Под лестницей, — определил источник звука Захребетник. — Там каморка, в которой швабры для уборки хранят. И вёдра с тряпками».
Спрашивать, откуда он это знает, я не стал. За то время, что здесь жил, Захребетник успел изучить дом вдоль и поперёк. Знал его уже, наверное, лучше, чем госпожа Дюдюкина.
— Что там? — спросил я.
«Сам посмотри». — Захребетник мне показался недовольным.
Я сбежал на три ступеньки вниз, завернул под лестницу и остановился напротив узкой скошенной двери.
Звук раздался снова. И теперь уже сомнений у меня не осталось. Я, постучав для приличия, приоткрыл дверь.
В крошечной каморке, на корточках у стены сидела Аглая. Она закрыла лицо руками и плакала. Звук, который я услышал, был приглушенным рыданием.
— Что случилось? — спросил я.
Прозвучало, наверное, слишком резко — Аглая вздрогнула. Быстро отёрла слёзы и попыталась сделать вид, что плакать не думала.
— Ничего, Михаил Дмитриевич. Это вам, видать, показалось.
— Ну, конечно, показалось. Я глухой, по-твоему? И слепой?
Аглая по-детски шмыгнула носом. Упрямо пробормотала:
— Показалось… Позвольте пройти.
Она встала и попробовала прошмыгнуть мимо меня. Я поймал её за руку.
Аглая резко обернулась.
— Отпустите!
— Не отпущу, пока не скажешь, что случилось. Кто тебя обидел? Ну?
Губы у Аглаи дрогнули. Она уткнулась лицом в моё плечо и зарыдала снова.
Старшим у нас в семье был Илья, за ним шла сестра Анна. За Анной — я, а за мной две младшие сестры, Лиза и Оленька. Росли мы все вместе, и с девчачьими слезами я был знаком не понаслышке. Твёрдо знал, что утешать Аглаю сейчас бессмысленно, нужно подождать, пока сама успокоится и всё расскажет. А для этого отвести куда-нибудь в укромное место, не торчать же посреди дома у всех на виду.
— Идём.
Я приобнял Аглаю за плечи и повёл по лестнице наверх, к себе в комнату. Она шла, как слепая, спотыкаясь на ступеньках, и рыдала всё горше.
«Крепко принакрыло», — прокомментировал Захребетник.
Он пытался говорить в своей обычной насмешливой манере, но я почувствовал, что растерян. Ну, ещё бы. Плачущих женщин успокаивать — это тебе не морды бить.
«Помолчи, — мысленно одёрнул я. — Вот сейчас вообще не лезь».
Захребетник, как ни странно, послушался. В своей комнате я усадил Аглаю в кресло, налил в стакан воды. Поставил стакан на стол рядом с девушкой и отошёл к подоконнику. Прислонился к нему спиной.
Долго ждать не пришлось. Когда слёзы у Аглаи закончились, хлынули слова. Такой же полноводной рекой, как перед тем рыдания. Я слушал и мрачнел всё больше.
Мой сосед Куропаткин поселился в доме Дюдюкиной три месяца назад. Довольно быстро разобрался, что Аглая — нанятая прислуга, роднёй Дюдюкиным не приходится, а у самой Аглаи из родственников — только старая мать. Ни отца, ни брата, ни жениха, заступаться некому. А местом девушка дорожит. Когда Куропаткин это понял, Аглае проходу не стало. Он подкарауливал её в коридорах, на чёрной лестнице, изобретал предлоги, чтобы Дюдюкина отправила горничную к нему в комнату.