— Не нашли? — хмуро спросил я.

— Нет. Хотя всё в комнате перевернули. Коробочка от запонок есть, шкатулка, в которой коробочка лежала, есть, а самих запонок нету. Куропаткин и говорит: «Воры пробраться не могли. Внизу входная дверь всегда заперта, чёрный ход тоже. И на окне запоры целы. Да и не влезешь в это окно, по крыше-то — как пройти?» Говорит вроде бы печально, а я вижу: глазюки так и сверкают! Агриппина Аркадьевна говорит: «Верно. Воры не могли пробраться». Куропаткин: «Вот! Но и запонок, сами видите, нету. Придётся полицию вызывать». Агриппина Аркадьевна губы поджала — мыслимое ли дело, полиция, это ж позору не оберёшься, — а Куропаткин продолжает: «Только я вам сразу, наперёд сказать могу, как дознаватели действовать будут. Первым делом спросят, у кого ключи были. Узнают, что у меня и у горничной, и пойдут её комнату обыскивать», — и пальцем в меня тычет. Агриппина Аркадьевна говорит: «Да пусть их обыскивают, им за это жалованье платят. Глаша ни за что не взяла бы чужого».

— А Куропаткин — что?

— А он аж растёкся весь в улыбочке и говорит: «Это, безусловно, ежели вы ручаетесь, то я в ваших словах не сомневаюсь ни секундочки. А только прежде, чем полицию вызывать, может, вы сами к этой девушке в комнату заглянете? Чтобы уж точно убедиться». Агриппина Аркадьевна фыркнула и говорит: «Хорошо. Заради вашего успокоения, пойдёмте». Ну, и… — Аглая замолчала. Побледнела и выкрикнула: — Богом клянусь: не знаю, как ко мне попали эти проклятые запонки! И ведь не просто так на комоде лежали, а в ящике, где я бельё храню! Когда Агриппина Аркадьевна их увидела, аж за сердце схватилась. Да у меня и самой в глазах потемнело. Я кричу: «Нет! Это не я! Я не брала!» А хозяйка помолчала и говорит: «Кабы я своими глазами не видела, что у тебя тут дверь на ключ заперта, я бы тебе поверила. А сейчас — как же верить? Второй-то ключ только у меня. Кто ещё сюда войти мог?» Я кричу: «Не знаю! Клянусь, не знаю!», а она только головой покачала. Сунула Куропаткину запонки и ушла. А он глазищами так и сверкает! И только что не до потолка от радости прыгает.

Аглая закрыла лицо руками, явно готовясь снова зареветь.

— Спокойно, — сказал я. Подошёл к креслу, где она сидела, присел рядом на корточки. — Дюдюкина тебя уволила?

— Нет, — Аглая всхлипнула. — Она мне больше слова не сказала, просто к себе ушла. Ну да это не за горами. Уже, небось, и городового позвали… Ладно, Михаил Дмитриевич, пойду я. Чтобы хоть не подумали, что удрала.

Аглая отёрла слезы и попыталась встать. Я удержал.

— Не надо. Посиди пока здесь.