В карманах Михайлова нашли две чекушки. Одну пустую, одну ополовиненную. Для городового Бабашкина других доказательств того, что Михайлов, будучи в стельку пьяным, рухнул с моста головой вниз и сломал шею, не требовалось.
На мои слова о том, что из церкви Михайлов уходил в сопровождении какого-то подозрительного типа, что купить чекушки ему было элементарно негде, что выпивать на улице в одиночестве в то время, как в трактире неподалеку сидят сослуживцы, — как минимум, странно, Бабашкин уважительно кивал. Что-то даже записывал. Однако я был более чем уверен, что для него картина происшествия очевидна. И, как только раздражающий фактор в моём лице покинет полицейский участок, Бабашкин начисто забудет обо всём, что я ему говорю.
«Головы поотрывать таким сыскарям!» — кипятился Захребетник.
Я с ним был полностью согласен. Недовольства добавляло то, что проголодался до смерти. Всё, что успел за день, — позавтракать. Когда обнаружил тело Михайлова, стало как-то не до обеда. А выйдя из полицейского участка, я с удивлением увидел, что вокруг уже стемнело.
Ужин у госпожи Дюдюкиной подавали с семи до девяти часов вечера, потом кухарка уходила домой. Зубов говорил, что если опоздаешь, то лучшее, на что можешь рассчитывать, это чуть тёплая вода из остывшего самовара. И деньги за пропущенный ужин мадам Дюдюкина возвращает крайне неохотно. Мол, ей какая разница, ужинал ты или нет? Приготовлено-то было.
Итак. Времени — девятый час, у меня с самого утра во рту — ни маковой росинки, да ещё, как на грех, ни одного извозчика поблизости.
Я направился в ближайший переулок. Решил дойти пешком до широкой Ильинской улицы, уж там извозчики должны быть. Но не успел сделать по переулку и десятка шагов, как на затылок обрушился удар.
— … Как ты посмел, тварь⁈
Я очнулся от звука собственного голоса. Он гремел так, что, услышь я себя со стороны, поспешил бы убраться подальше.
Человек, в глаза которого смотрел, вероятнее всего поступил бы так же, но у него такой возможности не было. Я наступил ему коленом на живот, в руках держал толстую верёвку и этой верёвкой сдавил горло человека, прижимая его к присыпанным соломой доскам.
Кто этот человек? Что за доски? Откуда верёвка? Куда я попал⁈ В голове роились вопросы, но толком сформулировать не мог ни один — мешала ярость. Она перекрыла всё. Я кипел от негодования и сдавливал горло человека всё сильнее.
— Как ты посмел⁈ Что тебе нужно⁈
Глаза человека вылезли из орбит. Он побагровел и хрипел, пытаясь глотнуть воздуха.
— Говори!
Человек под моими руками дёрнулся в последний раз и вдруг обмяк. Перестал биться.