Я бросился помогать Мартыну, откидывать сено там, где показывал он. Понял, что у самого руки трясутся. И в ту же секунду ладонь наткнулась на… Господи! Человеческое лицо.

Голова Зубова, показавшаяся из-под сена, была запрокинута назад. Лицо в тусклом свете, льющемся из щелей, — смертельно бледное.

— Убили! — охнул Мартын. — Убили насмерть! Мать пресвятая Богородица!

Он закрестился. Из глаз хлынули слёзы.

— Гриша… — упавшим голосом пробормотал я. — Ты что же… Ты как же это…

Звук, который раздался следом, заставил нас с Мартыном подпрыгнуть. В текущих обстоятельствах он был настолько неожиданным, что я не сразу понял, откуда доносится.

Зато понял Захребетник. И заржал так, что у меня затряслись плечи.

Зубов храпел. От души, по-богатырски, выводя замысловатые рулады. Каледин не заставил себя долго ждать. Из копны сена в двух шагах поодаль донёсся такой же безмятежный храп.

— Не серчайте, ваше благородие, — в который раз повинился Мартын, помогая мне тащить Зубова, едва переставляющего ноги, вверх по лестнице. — Больно уж я напужался, когда рукой-то нащупал…

— Да понимаю, чего уж. Сам чуть не поседел.

— Мой папаша пил, как бочка! — приподняв голову, поддержал беседу Зубов. — И погиб он от вина! Я одна осталась дочка…

— Да замолчи ты, — я хлопнул Зубова по затылку. — Спектакль сегодня уже устроил, мне ещё концертов твоих не хватало.

То, что Мартын в темноте и с перепугу принял за кровь, оказалось ромом, вытекшим из разбитой бутылки. Зубов прятал её за пазухой, поэтому жидкость и была тёплой. Запасливый, ишь! Деньги бы так припасал.

Когда мы сгружали Зубова на кровать в его комнате, я заметил, как за дверью мелькнул знакомый силуэт. Куропаткин на посту, не дремлет.

Я почувствовал подступающее раздражение. Подумал, что Зубова, который швырял в Куропаткина домашними туфлями, сапогами и другими предметами, очень хорошо понимаю. Когда-нибудь и сам выскажу этому субъекту всё, что думаю. Но не сейчас, сегодня мне не до него.

Про Каледина Мартын сказал, что проживают господин граф в собственном доме, уж там найдётся, кому его тащить. И секунданту тоже место найдётся. На улице не бросим, ваше благородие, не беспокойтесь. Попрощался и ушёл.

Я плюхнулся в кресло и потянулся. Подумал, что после всего пережитого выпить не отказался бы сам. Но для того, чтобы идти в кабак разыскивать Саратовцева слишком устал, а пить в одиночку — дурной тон.

«То есть меня ты за компанию не считаешь?» — возмутился Захребетник.

— А что толку считать, если от тебя простой подсказки и то не дождёшься? Ты ведь знал, что Зубов живой! Почему промолчал?