Дверь сарая я запер на щеколду и для надёжности подпёр жердью. Теперь беззвучно проклинал себя — сразу открыть дверь не получилось, у меня тряслись руки. А Захребетник, безжалостная скотина, помочь даже не пытался.

«Ну куда ты лезешь? Не мешай людям! Не слышишь, что ли, — делом заняты?» — Он захохотал.

Из сарая продолжали доноситься глухие удары и яростные вопли, строение ходило ходуном.

Наконец я распахнул дверь. И громко чихнул — в глаза и нос мгновенно набилась пыль. Мне пришлось сделать шаг назад, протереть глаза.

Когда присмотрелся, я понял, что прохода посреди сарая больше нет. Сеном завалило всё. Огромная куча на полу шевелилась и издавала крики, из кучи торчали сломанные жерди. Взметнулась рука, сжимающая топор, и тут же нырнула обратно. Раздался новый яростный вопль. Шевеление кучи начало смещаться к дальней стене сарая, как будто под охапками сена катилась волна. Снова вынырнула и исчезла рука с топором, раздался странный хрип. И вдруг всё стихло.

Я, проклиная дуэлянтов, топоры и Мартына, не сумевшего раздобыть другое оружие, принялся пробираться туда, где, предположительно, находились Зубов и Каледин. Не самая простая задача — с учётом того, что всё сено, хранившееся на полках, теперь оказалось на земле, образовав копну выше моего роста.

Пробиваясь сквозь эту массу к дальней стене, я чувствовал себя ледоколом, бороздящим арктические льды. Мартын, который тоже бросился на помощь, больше мешал, чем помогал. Ситуация осложнялась ещё и тем, что направление движения я помнил примерно. Сено теперь, когда не шевелилось, выглядело со всех сторон одинаково.

— Эй! — позвал я. — Григорий!

— Александр Иваныч! — присоединился Мартын.

Молчание. Из-под сена не доносилось ни звука.

Мартын охнул и перекрестился.

— Господи, помилуй душу грешную…

— Григорий! — рявкнул я. — Тебя Дюдюкина ищет! Уже по лестнице поднимается!

Тишина. Я стиснул зубы и принялся отбрасывать сено с удвоенной силой. Рядом всхлипнул Мартын.

— Говорил же я, что добром это не кончится! Сколько раз их сиятельство просил… Сколько умолял, в ногах валялся! А оне… Что ж я теперь ихнему папеньке скажу?

— Да не вой! — прикрикнул я. — Помогай!

Хотя у самого на душе кошки скребли. Коль уж Зубов на упоминание Дюдюкиной не реагирует…

Мартын, подвывая, продолжил отбрасывать сено. И вдруг заорал. Я аж подпрыгнул.

— Что⁈

— Тут… Горячее… Текёт…

Я похолодел. В сарае было полутемно. Дверь, которую я оттолкнул, ворвавшись, снова закрылась, и свет пробивался только сквозь щели. В этом свете я увидел, как с трясущейся ладони Мартына, которую он выдернул из копны сены, стекают тёмные капли.