Но вот она на пороге, красивая, юная, желанная и недоступная. Уильям ощутил, как при одном взгляде на нее начинают предательски дрожать пальцы на руках.
«Отвратительно качество у этого лекарства, такое же, как и его вкус», – подумал он горько.
Он заставил себя согнуть спину в подобающем случаю низком поклоне. В душе мгновенно вспыхнула злость на такое гадкое правило. Почему он должен склоняться перед той, кого любит?!
– Ваше сиятельство, – голос звучал на удивление ровно, не выдавая пылавших в душе чувств, – вы позволите мне войти?
– Входите, – Виктория отступила внутрь комнаты, как показалось Уильяму, не особенно охотно, давая возможность пройти.
Вежливая форма его удивила, но он привычно сделал скидку на то, что раньше Виктория в высшем обществе не вращалась, опыта общения с теми, кто ниже, не имела. Научится еще «тыкать» бастардам.
– Извините, я не успела раздеться, – Виктория говорила немного смущенно и в то же время раздраженно, как будто злилась на саму себя. – Вы не могли бы мне помочь снять платье?
– Конечно, ваше сиятельство, – пальцы задрожали еще сильней.
Помочь ей? Раздеть ее? Только для массажа? Боги, за что?!
Дверь издевательски закрылась, отрезав Уильяма от остального мира, столь жестокого и злобного. Теперь, наедине с Викторией, он ясно ощутил, насколько слабым оказалось действие хваленого успокоительного. Только железная выдержка и привычка подчиняться, выработанные годами упорных тренировок, помогали ему сейчас не сорваться. Иначе он давно прижал бы Викторию к себе и целовал бы, яростно и отчаянно, вкладывая в поцелуй все те боль и горечь, которые ощущал сейчас.
Но нет, он еще держит себя в руках. Он еще способен выполнять приказы, не срываясь. А потому, вместо поцелуев, Уильям послушно снимал платье с Виктории, запрещая расшалившемуся воображению рисовать прелести, не видимые глазу.
Снимал и молился про себя, чтобы Виктория не поняла, насколько сильно он ее хочет, прямо здесь, прямо сейчас.
«Идиот, – думал он устало, пока руки выполняли привычную работу, – ты ей не нужен даже на одну ночь. Она ищет жениха. Ты здесь лишний».
Сердце болело в груди. Пальцы помогали снимать платье. Уильям медленно сгорал в огне желания.
В саду, у самого ручья, Где плещет на траву струя, Там, средь густых дерев снуя, Сбирал я белые цветы. Звенела песенка моя. И вдруг – девица, вижу я, Идет тропинкою одна. Стройна, бела, то дочь была Владельца замка и села. И я подумал, что мила Ей песня птиц, что в ней мечты Рождает утренняя мгла… Маркабрю Вика не знала, как себя вести. Сейчас, оказавшись с бастардом один на один в закрытом помещении, она чувствовала одновременно смущение и злость. Смущение перед ним и злость на себя. Она внезапно обнаружила, что ее тянет к этому необычному мужчине. Пока – только на физическом уровне. Ей до дрожи в руках и темноты в глазах хотелось ощутить его прикосновения, услышать голос, раствориться в его глазах. Хотелось не только массажа, но и страстного, практически животного секса. Хотелось чувствовать нежность и радоваться ласке. Да много чего хотелось. Слишком много. Подобное открытие напугало Вику. К Владику она никогда не ощущала ничего такого. Ни разу. Да, им было хорошо вместе. Да, она радовалась физической близости с ним. И секс приносил ей удовольствие. Но и только. Здесь же творилось нечто необъяснимое, то, что понять невозможно. Наташка как-то напилась в зюзю и в приступе откровенности наболтала Вике всякую ерунду, якобы житейские мудрости, в том числе и о том, что выходить замуж нужно за того, к кому чувствуешь животное желание, а не с кем просто приятно лежать в кровати. Вика тогда разве что пальцем у виска не покрутила. А вот теперь, стоя спиной к бастарду, она ощущала через ткань платья его осторожные прикосновения и пугалась тех чувств, которые они в ней пробуждали. Мурашке на коже – самое простое. Вике казалось, что там, внизу живота, растекается тепло, медленно превращающееся в жар. Чувство было новым, незнакомым, пугающим. Вика с трудом сдерживалась, чтобы не повернуться, не положить его сильные и нежные руки на свою грудь, не впиться своими губами в его… «Ты еще бросься на него, как бросались до тебя другие бабы», – недовольно оборвала она себя. Он и так смотрел на людей как на диких животных, справедливо избегал и аристократок, и их мужей, предпочитая общение одиночеству. А теперь и на Вику начнет коситься, наверняка начнет. Отличная перспектива, блин! Она, Вика, в роли охотника и бастард в роли добычи! Платье между тем с тихим шелестом упало на пол. Вика осталась в одной нательной рубашке, относительно тонкой, но при этом длинной, до пят. Массаж полагалось делать на голое тело. Движения бастарда замерли. Вика догадалась, чего он от нее ждет. Щеки