Все смотрели на него как на умалишённого: реморализация — после всего, что произошло в Кесарии, после сотен сожжённых домов, тысяч убитых, после того, как земли по обоим берегам Рубона превратилась в пустыню⁈ Каждый из присутствующих был ортодоксом, взрослым мужчиной, каждый из них знал, что стоит за этим величайшим религиозным таинством и что испытывает человек, который решается пройти его.

— Но, ваше высочество, вам предстоит… — Брат Мартелл, как священник, не мог отказать верующему в таком требовании — но как воин и человек опытный, понимал, что реморализация при всей её пользе для духовной жизни может быть весьма болезненной и опасной для физического состояния.

— Эти люди мне не верят. Они сомневаются в том, что я пытаюсь спасти их и всех моих единоверцев максимально эффективно и с минимальными потерями. — Аркан говорил рублеными фразами, лицо его горело, сердце стучало так, что дрожала кираса. — Я не знаю иного способа убедить их. Все слова бессмысленны, если в них не верят. Как я могу сделать так, чтобы они поверили? Я — не могу.

В душе его бушевала буря. После всего, что он для них сделал! Кто ещё полез бы в Кесарию, кто пошёл бы на верную смерть во время выборов императора? Кому вообще было на них не наплевать, кроме него, Рема Тиберия Аркана Буревестника⁈ Да они должны… Герцог скрипнул зубами — такие мысли ещё больше убеждали его в необходимости реморализации. Увериться в собственной святости и непогрешимости — вот худший из соблазнов для любого Аркана. Дьявол знает главную слабость каждого из этой семьи: честолюбие, жажду признания, всеобщего восхищения и преклонения!

— Гордыня — самый страшный из грехов, — прошептал одними губами Рем и опустился на одно колено перед братом Мартеллом, прямо в грязь разбитого сотнями ног берега Сафата. — Отче, согрешил я перед Небом и перед людьми и уже недостоин называться чадом Божиим…

Старый капеллан глубоко вздохнул, поднял очи к небесам и начал громко читать первые строки из Малого чина реморализации:

— Ныне отпускаешь чадо Твоё, Господи, по слову Твоему с миром, ибо видели очи мои спасение Твоё, которое Ты приготовил перед лицом всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего…

Аркан почувствовал сухую ладонь священника, которая прикоснулась к его лбу — а потом в голове Буревестника как будто ударили в набат все соборы Кесарии разом, слух наполнился криками сотен убиваемых и горящих заживо, а в глазах заполыхали огни сожжённых городов.

Он встал с земли, шатаясь, спустя четверть часа, не раньше. Герцогский плащ выглядел как грязная тряпка, лицо Аркана подошло бы скорее смертельно больному старику, чем молодому мужчине, сильному воину в самом расцвете лет. Под его воспалёнными глазами пролегли чёрные круги, волосы были спутаны, лицо искривлено в гримасе страдания, из носа текла кровь.