— Ты грешница, Ирина! — заявил Кудашев обвинительно. — Когда ты поймешь, что твоя греховная связь с этим гвардейцем порочна⁈ И что Бог не простит тебе этот грех!

— Моя любовь не может быть грехом, — прошептала она.

— Блудница вавилонская! Ты еще смеешь перечить мне? — вскричал он. — Я тебя сказал, что это грех. Я твой муж и господин, ты должна любить и уважать меня! Меня, своего мужа! Я ведь добьюсь того, что тебя отлучат от церкви.

— Меня это не страшит, — простонала она.

— Вот как? Прекрасно! Что ж, раз ты не хочешь смириться — будешь всю зиму безвылазно сидеть в усадьбе. Так этот наглец тебя точно не увидит.

— Ваши запоры все равно не остановят мою любовь к нему… — произнесла она непокорно.

— Еще слово, гадкая девчонка, и я за себя не отвечаю! — взорвался Кудашев, сжав кулаки.

Она видела, что Виктор уже на взводе, еще немного — и он кинется на нее и вновь ударит. Оттого она заставила себя замолчать и, прикрыв глаза, откинулась на спинку сиденья.

Как она устала уже от его запугиваний и издевательств, это было просто невыносимо. И Ирина не знала, что делать. Она даже не могла убежать от него. Ведь все ее документы были у Кудашева, и он имел над ней полную власть как муж. Отец также не хотел вмешиваться в ее трагедию, ведь она не раз писала ему. Теперь, как сказал Саша, и государь отказал ей в милости, не дав возможности избавиться от ненавистного мужа. Ирина была в отчаянии. Она знала, что некоторые понимающие мужья в таких случаях отпускали жену от себя, великодушно позволяя ей жить своей жизнью, но Виктор был явно не из таких.

Некоторое время они ехали молча. Ирина с закрытыми глазами делала вид, что дремала, а Кудашев зло и нервно смотрел в лицо жене, не зная, как еще образумить ее и заставить подчиняться. Он видел, как из ее прикрытых глаз текут молчаливые слезы, она явно страдала. Хотя он было дико зол на нее, но все же ее слезы действовали на него успокаивающе.

Через час после отъезда с постоялого двора, Кудашев уже совершенно остыл, и им завладели совсем другие чувства. Ирина так и сидела неподвижно, словно натянутая тетива, только теперь смотрела в окно заледенелым стеклянным взором. И это ее безразличие терзало его.

В какой-то момент, не выдержав, князь передвинулся на сиденье к жене и, обвив ее тонкий стан руками, приник губами к ее обнаженной ключице. Вырез ее платья был довольно низок, что позволяло видеть чуть выступающие холмики ее нежных грудей. Эта картина весьма возбуждала Виктора уже более получаса, и он решил все же примириться со своенравной женой, чувствуя, что жаждет от нее ласк, в которых она отказывала ему с лета.