Я встала, демонстрируя, что разговор окончен и решение принято.

— Тот, кто за нами охотится, не будет вечно смотреть на пустой холодильный цех в промзоне. Ему нужно время — может, час, может, два, — чтобы понять, что его обманули. Чтобы проанализировать ошибку, проверить каналы, начать строить новые предположения. Эти часы — наш главный и, по сути, единственный ресурс. И мы обязаны использовать его на полную катушку, чтобы быть в движении, постоянно менять картину, пока он только вычисляет наше следующее возможное местоположение. Сидеть здесь, в этой квартире, — значит добровольно загнать себя в угол и ждать, когда дверь в него выбьют. Одевайся.

Он посмотрел на меня секунду, две. Потом без возражений поставил и свой стаканчик. Поднялся с дивана. Движения были медленными, будто скованными, но осознанными. Он не спорил, не задавал лишних вопросов. Он надел свой потрепанный анорак грязно-зеленого цвета, поправил на носу очки. Из состояния овоща, отключенного от реальности, он понемногу переходил в состояние солдата, который просто выполняет приказы, не вдаваясь в их смысл. Это было не идеально, но значительно лучше полной апатии.

— Я готов, — сказал он, выходя в прихожую. Его голос был ровным, без эмоций.

— Хорошо. Слушай внимательно, — скомандовала я, поднимая рюкзак и закидывая его на одно плечо. — Идем быстро, но без паники и бега. Я выхожу первой. Ты за мной с дистанцией в два шага. Ни больше, ни меньше. Если я остановлюсь — ты останавливаешься мгновенно. Если я присяду или упаду — ты падаешь на пол, не раздумывая, и лежишь, не двигаясь. Это не обсуждается. Это протокол «Мертвая рыба» в действии. Понял?

Он кивнул.

Я повернулась к двери, прислушалась. За ней — абсолютная тишина подъезда. Три щелчка замков прозвучали в этой тишине оглушительно громко. Я приоткрыла дверь на цепочке, выглянула одним глазом. Коридор пуст, освещен только тусклым светом из замусоренного окна на лестничной площадке. Я сняла цепочку, открыла дверь полностью и жестом показала Артему: «Выходи». Мы выскользнули, как тени. Я прикрыла дверь, стараясь, чтобы щелчок замка был как можно тише.

Лестница. Шаг, второй. Мы спускались, стараясь ступать мягко, но не красться — крадущийся человек привлекает больше внимания, чем тот, кто просто торопится. В подъезде стоял запах сырости, старого линолеума и чего-то затхлого. Я толкнула входную деревянную дверь, обитую дерматином. Она, как и вечером, не была заперта — либо замок сломан, либо жителям было все равно.

Утренний воздух ударил в лицо. Он был холодным, влажным, с привкусом выхлопных газов и далекой промзоны. Во дворе было пусто. Наш серебристый хетчбэк стоял на том же месте, у подъезда, теперь уже полностью сухой. Я жестом остановила Артема у двери, дав ему знак прижаться к стене. Сама, сделав вид, что поправляю ветровку, медленно обошла машину. Не просто так. Я смотрела профессиональным, сканирующим взглядом. Шины — не спущены, давление визуально в норме. Под днищем — чисто, никаких посторонних предметов, коробочек, проводов. Стекла — целы, нет новых сколов, царапин или, не дай бог, следов от сверла. Капот — закрыт, на своих местах. Я присела на корточки, будто завязывая шнурок, и скользнула взглядом по колесным аркам, по порогам. Никаких миниатюрных «жучков» на магнитах, никаких следов свежего вмешательства. Все было так, как мы оставили. Наш четырехколесный ключ к спасению, угнанный вчера со стоянки, пока что оставался незасвеченным.