Пока вода грелась, я подошла к окну, встав так, чтобы меня не было видно с улицы, и снова изучила двор. Ничего не изменилось. Наш серебристый хетчбэк стоял на том же месте, покрытый тонкой пленкой ночной влаги, теперь уже подсыхающей. Ни новых машин, ни подозрительных фигур в окнах соседних домов. Спокойствие. Слишком спокойно. Ложные координаты, отправленные на тот номер с малиновой иконкой, еще работали. Они создали нам временную передышку, заставили того, кто держал винтовку, смотреть в пустоту на другом конце города. Но эта передышка была обманчива, как первый лед. Она могла провалиться в любой момент. Противник не дурак. Он поймет, что его обвели вокруг пальца. И когда поймет — станет только злее, только опаснее. Наше окно сужалось с каждой минутой, и тиканье воображаемых часов в моей голове звучало все громче.

Вода начала шипеть, предупреждая о закипании. Я выключила конфорку, дала ей покипеть еще секунд десять — привычка, — потом насыпала в оба стаканчика по ложке коричневого порошка. Залила водой. Пар ударил в лицо, на мгновение скрыв мир. Я взяла оба стаканчика, чувствуя, как пластик слегка прогибается от жара, и зашла в комнату.

Артем сидел на краю дивана, в той же позе, в которой я его оставила. Сгорбленный, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Он не спал. Его глаза были открыты, но взгляд был пустым, бесприютным, направленным куда-то сквозь стену, в несуществующую точку. Он не видел комнату. Он видел, наверное, обломки своего вчерашнего мира.

— На, — сказала я, протягивая ему стаканчик. Голос прозвучал чуть хрипло от напряжения. — Горячее. Пей. Мозги прочистит.

Он медленно, будто с огромным усилием, повернул голову. Взгляд долго блуждал, прежде чем сфокусироваться на стаканчике в моей руке. Он взял его. Пальцы обхватили пластик твердо, без той мелкой дрожи, что была раньше. Но в этой твердости не было силы. Было оцепенение, деревянная покорность.

— Спасибо, — пробормотал он. Голос был сиплым, невыспавшимся. Он сделал маленький, осторожный глоток, сморщился. — Крепкий.

— Так и надо, — сказала я, делая еще один глоток кофе. — Чтобы все шестеренки в голове встали на свои места. Как самочувствие? Если не считать общего впечатления, что тебя переехал каток.

— Голова… тяжелая, — ответил он монотонно, глядя теперь уже на содержимое стаканчика. — Все тело будто чужое. Болит каждая мышца, про которую я не знал, что у меня есть. Но… да, жив. На удивление жив. Спасибо тебе.

Он сказал это без пафоса, без эмоционального надрыва. Просто констатация факта: «Жив». И в этот момент внутри меня что-то болезненно сжалось. Не чувство вины. Скорее, тяжелое, неудобное профессиональное сожаление. Он благодарил меня за спасение от видимой, осязаемой угрозы — от пуль, от погони. Он даже не подозревал, что я пока что спасаю его и от другой, невидимой угрозы, которая могла бы добить его вернее любой снайперской пули. Он был живой, ходячей мишенью, чья самая уязвимая точка была не физической, а где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда бьет предательство. И я, его телохранитель, должна была сейчас защищать не только его тело, но и выстраивать хрупкий барьер вокруг его разума. Пока не придет подкрепление в виде цифровых улик от Грома. Пока правда не станет нашим оружием, а не его палачом.