Я смотрела на дорогу, но мысли были далеко. Провал маскировки, та самая бликующая крыша, невероятная скорость перемещения снайпера — все это складывалось в единую ужасающую картину. Это был не одиночка. Это была система. И чтобы выжить, нужно было не просто убегать. Нужно было найти способ взломать эту систему. Или уничтожить того, кто ей управляет.
Но для начала нужно было найти нору. Место, где можно было перевести дух, подумать и… начать охоту самим. Потому что бегство кончилось. Начиналась война.
Глава 8
Ледяная ярость была тихой и беззвучной, как работа глубинного насоса где-то в недрах сознания. Она выжигала остатки сомнений, оставляя после себя только холодную, отполированную до бритвенной остроты решимость. Мы вырвались. Сидели в теплом салоне угнанного внедорожника, мотор урчал под капотом ровным, глухим басом. Но это была победа не над снайпером, а над собственной инерцией. Я вела нас по самому очевидному, самому логичному пути — пути бегства, который он уже прочитал, как дешевый детектив. Провал тактики хамелеона на том перекрестке у сквера был не поражением. Это был сигнал, выстрел стартового пистолета. Сигнал к тому, чтобы сломать шаблон, выйти за рамки своей же профессии. Единственное, что не может просчитать даже самый совершенный алгоритм, даже самый хладнокровный профессионал, — это чистый, беспримесный, отчаянный экспромт. Тот самый, что рождается не в голове, а в спинном мозгу, в сжатых кулаках, в инстинктивном рывке к чужой машине, когда все другие двери захлопнулись. Поражение — это когда ты сдаешься. А когда ты, осознав провал старой игры, берешь и меняешь саму игровую доску — это не поражение. Это единственный шанс выиграть войну, проиграв все предыдущие битвы.
Мотор работал ровно. Я держала скорость чуть выше разрешенной, но не настолько, чтобы маячить в потоке как цель для ДПС. Сейчас наша задача была не лихачить, а раствориться, стать еще одной серой иномаркой в нескончаемой реке металла, текущей по венам города. Мы выехали на широкий проспект, ведущий в сторону центра. Мой затылок ныл от воображаемого прицельного перекрестия. Он был где-то там. Не стрелял. Ждал. И это беспокоило больше, чем выстрел.
Я украдкой посмотрела на Артема в зеркало. Он сидел, уставившись в окно, его пальцы теребили край скомканного анорака на коленях. Шок от двух покушений начинал отступать, и на его лице проступало нечто новое — не страх, а глубокая, растерянная усталость. Он только что стал соучастником уголовного преступления. И ему теперь предстояло это осознать.