И тогда он сделал ход, который я не просто заметила, а мысленно, с холодным уважением, отметила. Где-то в пяти-шести метрах от моей позиции, но в стороне от того прохода, где он только что светил, с глухим, пластиковым, но отчетливым стуком что-то небольшое и тяжелое упало на бетонный пол и, подпрыгнув, покатилось, издавая сухой перекатывающийся звук. Приманка. Пустой патронный магазин, кусок металлической трубы, камень — что-то подобное. Классика спецназовского тренинга. Бросить шум в сторону, чтобы выманить противника, заставить его инстинктивно обнаружить себя, выстрелить на звук или, что еще хуже, невольно сменить позицию, выдав себя шорохом. Я даже не повернула голову. Мои глаза, уже привыкшие к темноте, оставались прикованными к тому месту, откуда пришел последний луч света, к той щели между стеллажами, которая теперь была черным прямоугольником. Там, в глубине этой черноты, что-то шевельнулось. Скорее, сама тень на мгновение изменила свою плотность, сгустилась, приобрела чуть более четкие, вертикальные очертания. Он стоял там, прижавшись к металлической стойке стеллажа, абсолютно невидимый в своей черной экипировке, и слушал. Вслушивался в тишину, растянутую как струна, ловил малейший отзвук, любой звук, который подтвердил бы, что в помещении есть кто-то еще, кроме него и воображаемой перепуганной добычи. Профессионал проверял профессионала. И пока молчал.

Мысленно я отдала ему должное. Он был хорош. Лучше, чем я изначально предполагала, и это заставляло пересчитывать шансы в уме, делать поправки. И в этот момент ко мне пришел не страх, не сомнение, а странное, почти отстраненное, почти отеческое чувство. Передо мной, в тридцати метрах в полутьме, стоял продукт той же системы, что и я. Только его направили по другому, темному пути. Его научили тому же: тишине, терпению, точности, контролю. Его выковали в том же адском горне физической и психологической подготовки, где стирают личное и оставляют только функциональное. И теперь мы сошлись здесь, в этом заброшенном склепе из бетона и ржавчины, чтобы решить, чья школа, чья выучка, чья воля окажется сильнее. Была какая-то первобытная, чистая, почти спортивная справедливость в этом противостоянии. Никаких денег Лидии, никаких предательств, никакой политики картеля. Только мастерство против мастерства. Воля против воли. Опыт против опыта. И между этой волей, направленной на убийство, и жизнью Артема Ветрова, который сидел за дверью, сжимая свой жалкий ключ, стояла только я. Эта мысль не давила, не пугала. Она кристаллизовала все, расставляла по местам. Я была не просто телохранителем, выполняющим контракт, не наемной рабочей силой. Я была барьером. Последней чертой, живым щитом, воплощенным принципом. И за этой чертой была уже не просто смерть одного конкретного человека, а торжество всего того циничного, продажного, извращенного мира, который устроил эту охоту. Мира, где предают самые близкие, где жизнь — строчка в финансовом отчете, где правду затыкают деньгами и пулями. Нет, черт возьми. Не сегодня. Не в моем присутствии. Не на моем поле.