Она появилась не сразу. Сначала был едва уловимый, не звук даже, а скорее изменение давления в воздухе, легкая рябь в акустическом поле. Будто кто-то в соседней комнате приоткрыл тяжелую дверь и упругий столб воздуха дрогнул. Потом — скрип. Но не скрип половицы. Скрип обуви по мелкому мусору, приглушенный, аккуратный, будто кто-то не наступает, а примеряется, ставя ногу на ребро, чтобы минимизировать площадь контакта и звук. Этот скрип говорил мне больше, чем десяток слов, чем любое досье. Противник не топает, не шаркает, не идет напролом, как пьяный браток или нервный любитель. Он перемещает вес. Сначала переносит его на носок, проверяя опору, потом мягко, плавно, как масло, опускает пятку, распределяя давление. Это походка хирурга, идущего в операционную. Или снайпера, занимающего позицию на крыше. Или сапера, проверяющего минное поле. Абсолютный контроль над каждым мускулом, над каждым суставом. Черт. Дима был прав на все сто. Это не просто наемник, не «стрелок» с района. Это высококлассный, отполированный до блеска инструмент, бывший спецназовец, помнящий каждую букву, каждую запятую в учебнике по скрытному перемещению в закрытых помещениях. У него нет страха, нет спешки, нет эмоций, мешающих работе. Есть только задача. И он ее методично, неотступно выполняет, считывая пространство так же, как и я. Только он ищет испуганного журналиста, забившегося в угол, а я — его. Мы играли в одну и ту же игру, только с разных сторон доски.

Мои пальцы, обхватывающие рукоять пистолета, не напряглись. Наоборот, они стали еще более расслабленными, почти вялыми, но это было обманчивое состояние пружин во взведенном состоянии. Напряжение было смертельно в такой момент. Оно сковывало, замедляло реакцию, заставляло мышцы дрожать от статической нагрузки. Нужна была податливая, живая, упругая готовность, как у кошки перед прыжком, когда каждое волокно заряжено энергией, но внешне — полная расслабленность. Я мысленно проверила положение оружия, не двигая им. Палец лежал вдоль ствольной коробки, не касаясь спускового крючка. В темноте, при резком движении, случайный, рефлекторный выстрел мог ослепить вспышкой в полутьме, выдать позицию грохотом, убить кого угодно, только не цель. Выстрел должен был быть осознанным. Единственным. Точно рассчитанным. Я мысленно прочертила сектор обстрела: от моего угла, от этой балки, до дальнего стеллажа было метров пятнадцать. Прямой выстрел, никаких препятствий, если он выйдет на эту линию. Но он не выйдет. Он не дурак. Он будет двигаться от укрытия к укрытию, используя массивные стеллажи как прикрытие, выигрывая время на оценку. Значит, придется подпустить его ближе. Очень близко. На дистанцию, где револьвер из оружия дальнего боя превращался в дубинку, а главным аргументом становились руки, ноги, локти и воля.