Тишина снова воцарилась, но теперь она была иной. Не просто отсутствием звука, а напряженной, заряженной, почти звенящей субстанцией, как воздух перед ударом молнии, когда волосы на руках встают дыбом. Он понял, что приманка не сработала. Значит, возможный противник либо действительно не здесь, либо тоже профессионал, не ведущийся на такие прозрачные, детские трюки. Значит, пора принимать решение. Либо продолжить осторожное, методичное прочесывание помещения, либо сменить тактику, действовать смелее, быстрее, исходя из того, что цель одна и не представляет серьезной угрозы. Я почувствовала, как он принял решение. Не услышала, а почувствовала — легким смещением энергии в пространстве. И он начал движение. Не вперед, к центру, а вдоль стеллажа, по параллельному проходу, который вел как раз под мою позицию. Он шел бесшумно, но я слышала его. Не шаги, а легкое, едва уловимое изменение акустики пространства. Воздух по-другому гудел вокруг его движущегося тела, обтекая его. Металл стеллажа, которого он, возможно, иногда касался, чуть звенел от едва уловимой, передающейся по конструкции вибрации. Он приближался. Медленно, но неотвратимо. Расстояние сокращалось. Пятнадцать метров. Двенадцать. Десять.

И вот тогда я сделала то, чему меня учили в «Ворошиловке» перед самыми сложными, самыми рискованными операциями, когда ставка — жизнь, а ошибка недопустима. Я вошла в состояние, которое мы между собой называли «Машина». Это не было простым отключением эмоций — они и так были заморожены и убраны далеко на полку. Это было отключением всего лишнего, всего человеческого, что могло помешать. Остался только чистый, холодный, молниеносный расчет. Мозг перестал быть мозгом с его сомнениями и воспоминаниями, он стал высокоскоростным процессором, обрабатывающим входящие данные: точное расстояние до цели (по звуку — около девяти метров, по параллельному проходу, движется на сближение), скорость его движения (очень медленная, осторожная, примерно полметра в секунду), моя позиция (высоко, на втором ярусе, угол балок, укрытие от наблюдения снизу), возможные его маневры при контакте (мгновенный отскок за стеллаж, падение на пол с перекатом, ответный слепой выстрел на звук или движение). Зрение сузилось до туннеля, в конце которого была одна-единственная точка — то место, где он должен был появиться из-за угла своего стеллажа, если решится выйти в мой проход. Все остальное — боковым зрением, размыто, не в фокусе, не важно. Рука с револьвером стала автономным, идеально сбалансированным механизмом, уже мысленно пристрелянным на эту точку, знающим вес отдачи, траекторию пули. Дыхание остановилось совсем. Сердце замерло в ожидании, затаилось. Я была больше не человеком, не Женькой, не телохранителем. Я была функцией. Алгоритмом. Оружием, которое ждет единственной команды. Команды действовать.