Я ждала.
Поняла я это на закате, когда в третий раз вытерла ладони о подол, и разозлилась так, что пнула солому.
Он пришёл ночью. Его шаги я узнала раньше, чем увидела его самого: ровные, тяжёлые, неторопливые, те самые, что поднимались по лестнице после первой ночи и с каждым пролётом становились твёрже.
Он остановился перед решёткой, и свет факела лёг на его скулы и на шрам в вороте расстёгнутой рубашки. Одну руку он держал за спиной и молчал.
Я села на солому и обхватила колени.
«Молчать буду дольше», – решила я и принялась считать капли.
Сорок. Шестьдесят. Над нами гудел ветер, и в этом гудении особенно отчётливо слышалась тишина подземелья. Девяносто. Сто.
Он стоял неподвижно, как статуя в храме.
Сто тридцать. Вот же упрямый.
– Ну что, посмотрел? – не выдержала я.
– Посмотрел, – ответил он.
Голос у него был низкий и сиплый, словно он ни с кем не говорил со вчерашней ночи. От этого голоса у меня на руках поднялись волоски, и я разозлилась и на него, и на собственные руки.
– И?
– И вот я здесь.
Он достал ключ и повернул его в замке. Решётка отъехала в сторону со скрежетом, от которого заныли зубы. Я вскочила и вжалась спиной в стену.
– Не подходите.
– Ты просила комнату.
– Я просила комнату, а не…
Он вошёл, и камера сразу стала тесной. Остановился он так близко, что я ощутила холод его тела на своей коже, хотя он ещё не дотронулся до меня.
Его пальцы легли мне на подбородок. Повернув мою голову набок и открыв шею, он положил большой палец туда, где билась жилка.
У меня перехватило дыхание. Я попыталась сглотнуть, и горло под его рукой дрогнуло.
– Как сладко ты пахнешь, – сказал он почти шёпотом, склонившись к самому уху.
– Наглец.
– Это говорит девка, которая смеет торговаться со мной за рябчиков из–за решётки.
Я хотела ответить, но его губы коснулись кожи под ухом, и все слова рассыпались. Он повёл губами вниз по шее, вдоль ключицы, и остановился у самой старой ранки, а я, чтобы не сползти по стене, вцепилась пальцами в его рубашку.
Клыки вошли в старую рану.
Боль вспыхнула и тут же растаяла, смытая жаром, который хлынул вниз по спине, в живот, в колени и расплавил позвоночник. Услышав собственный всхлип, я поняла, что запустила пальцы в его волосы. Одной рукой он крепко держал меня за талию, другой за затылок, до боли, и каждый его глоток отзывался во мне эхом, от которого звенело в ушах.
Камера покачнулась. Горячая ладонь на спине, холодный камень за лопатками, его дыхание на моей коже. Мысли расползались, и последняя из них была злой:
«Я ненавижу, что мне так хорошо».
Тут пол ушёл у меня из–под ног.