Она не хотела жить под одной крышей с тем, кто спит рядом с её дочерью, не хотела сталкиваться с ним по утрам в коридоре и гадать, сколько укусов найдет на моей шее. А ещё, наверное, не хотела видеть, как я улыбаюсь ему.
Поняла я это так отчётливо, что воздух сделался густым, как кисель.
– Ладно, – сказала я.
Влад отпустил мой локоть, и там, где только что лежала его рука, сразу стало холодно.
***
Дорогу до замка я проехала с закрытыми глазами.
Влад не сказал ни слова. Его грудь за моей спиной была холодной и неподвижной, а ладонь на моём животе лежала тяжело, как каменная плита. Я попробовала считать шаги лошади и сбилась на четвёртой сотне.
Ворота замка открылись перед нами глубокой ночью. Григоре уже ждал на ступенях.
Влад спрыгнул и подал мне руку, а когда я встала на камни, отошёл к управляющему. Они заговорили вполголоса. Я не пыталась подслушивать, но до меня все равно долетело: «…три дня… ни на шаг… глаз с неё не спускать».
Управляющий только кивал.
Влад вернулся ко мне. Глаза его потемнели до обычного серого, но в глубине всё ещё тлела красная точка.
– Три дня, – сказал он. – Я вернусь через три дня.
Я кивнула.
– Лиляна.
– М?
– Три дня, – повторил он. – Я вернусь и сотру эту грусть с твоего лица.
Он сказал это так нелепо, так по–мужски самоуверенно, что я фыркнула, не успев себя остановить.
Я шагнула вперёд и поцеловала его сама.
Влад застыл на мгновение, будто не поверил, а потом ладонь его легла мне на затылок, и ответил он так, что подогнулись колени.
– Ни днём больше, – сказал он, отстранившись.
ЛИЛЯНА
Покои Влада остались прежними: тот же камин, тот же тёмный балдахин, те же витражи. Только покоя в них не прибавилось.
Мама не уходила из головы. Я видела её руки, прижатые к груди, и поджатые губы, а потом задавала себе вопрос, от которого сводило желудок: неужели я для неё теперь потеряна?
Я села на край кровати и уставилась на подушку.
Раньше счёт держал меня на плаву, как пустая бочка держит утопающего, а теперь цифры ускользали, едва я пыталась ухватить хоть одну.
Мысль пришла тихо.
Если попросить его, когда он вернётся… если сказать «ещё»… я снова почувствую ту лёгкость? Ту тёплую пелену, в которой не страшно, не больно и не нужно решать ничего? Там было так спокойно, будто внутри меня наконец затушили все свечи, и стало видно, что в темноте нет ничего плохого.
Я прикусила губу до боли.
Я оттолкнула эту мысль, а она отступила на шаг и осталась стоять рядом.
Чтобы не думать, я встала и взяла одну из его рубашек. Ткань им, но слабо. Мне пришлось уткнуться в неё лицом, чтобы поймать остатки.