Я легла, прижав рубашку к груди, и вдохнула глубоко, до головокружения. Мир вокруг стал чуть тише.
«Три дня, – сказала я себе. – Всего три».
Не знаю, сколько я так пролежала. Свеча успела осесть, и тени на стене перестали шевелиться, а за окном всё ещё стояла такая густая тьма, какая бывает в самом сердце ночи.
Меня разбудил голос.
– Госпожа.
Я открыла глаза. Надо мной склонился Григоре Стойка, бледный, с резкими тенями под глазами, и в свете свечи борода его казалась совсем белой. Одной рукой он придерживал связку ключей, прижимая её к бедру, чтобы она не звенела.
– Госпожа Лиляна, вставайте. Надо идти. Сейчас же.
Сердце ухнуло. Я села, прижимая рубашку к груди, и только потом сообразила, что должна была слышать, как он вошёл.
– Что случилось? – голос вышел немного сиплым.
– Не здесь, прошу вас, – он оглянулся на дверь. – Накиньте плащ. Обувайтесь. Я всё объясню по дороге.
ЛИЛЯНА
Григоре шёл впереди так быстро, что мне приходилось почти бежать, придерживая полы плаща. Факелы в стенных кольцах были погашены, все до единого, и в воздухе ещё держался запах дыма.
– Господин Стойка, куда мы идём?
– Надо уходить.
– Почему?
– Так велено.
– Кем?
Он не ответил, только свернул в узкий проход, которого я не видела за все эти недели. Пахло сыростью и мышами, потолок нависал так низко, что старику приходилось пригибать голову, а ветер, постоянно свистевший в бойницах стих.
– Григоре, остановитесь.
Он сделал ещё три шага, замедлившись, но не обернулся.
– Времени нет, госпожа.
– На что нет времени? Что происходит?
– Прошу вас, тише.
Мы вышли через низкую дверь, и двор встретил нас серым предрассветным светом. Ни патрульных, ни конюхов, ни служанок. Замок, в котором каждый мой шаг отслуживался чьим–нибудь взглядом, вымер за одну ночь.
Лошади в конюшне молчали. Я прислушалась и не услышала ни фырканья, ни переступания копыт.
– Где все?
– Не здесь.
Он повёл меня вдоль стены, где тень лежала гуще. Внутри что–то царапнуло, как заноза под ногтем, и я не сумела её нащупать.
Я схватила Григоре за рукав и рванула так, что он наконец остановился.
– Я никуда не пойду, пока вы не скажете, что случилось.
Он посмотрел на мою руку, вцепившуюся в его камзол, потом на моё лицо, и в его усталых добрых глазах я увидела то, чего хотела бы не видеть никогда. Жалость. Так смотрят на больную собаку, когда уже решили, что с ней делать, и просто тянут время, чтобы не пришлось смотреть ей в глаза.
Ключи в его кулаке молчали. Я заметила это только теперь: тяжёлая связка, певшая на каждом его шаге, была зажата так, что побелели суставы.