Голос вышел почти ровным, и я этим гордилась, хотя колени под плащом ходили ходуном. Руки я спрятала в складках ткани и сжала в кулаки, чтобы Тудор не заметил, как они прыгают. Мы остановились у самой опушки, где тропа ныряла под ели.
Тудор не ответил. Он стоял в двух шагах и вид у него был такой, будто он ждёт, пока ребёнок допоёт песенку.
– Он найдёт тебя, где бы ты ни спрятался. И хозяина твоего тоже.
Раньше я сказала бы это зло и быстро. Теперь слова приходилось выкладывать по одному: стоило мне замолчать хоть на вдох, и дрожь добралась бы до горла.
Тудор засмеялся.
Смех у него вышел искренним, почти тёплым, и от этой искренности внутри у меня что–то оборвалось, будто лопнула тетива.
– Что смешного?
– Ты, – он утёр уголок глаза костяшкой пальца, и перстень блеснул зелёным. – Грозишь мне принцем, который в трёх днях пути и даже не знает, что тебя уже нет.
– Он узнает.
– Узнает, – охотно согласился Тудор. – Когда будет поздно. И найдёт он пустую комнату и старика с ключами, которому придётся объяснять, как всё случилось.
Я заставила себя шагнуть к нему, потому что отступить сейчас значило признать, что он прав. Он не пошевелился, и мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо.
– Ты видел галерею? – спросила я негромко. – Я видела. Ты полетишь оттуда следующим.
На лице Тудора что–то дрогнуло, коротко, на одно биение сердца, и тут же сгладилось, или мне хотелось, чтобы дрогнуло.
– Так что, когда он тебя найдёт, – продолжила я, и голос на этом слове всё–таки сорвался, – он не станет разговаривать.
– Какая живая картина, – сказал Тудор. – Продолжай.
– Я и сама могу тебя убить.
– Ты?
– Я запомню твоё лицо, как ты пахнешь, как звучит твой голос. Запомню всё, и однажды, когда ты не будешь ждать…
– И что? – он склонил голову набок, и в улыбке не осталось ничего, кроме любопытства. – Убьёшь меня? Ты?
– Убью.
Он посмотрел на меня так долго, что ветер успел трижды качнуть ветки над нашими головами. Потом его глаза скользнули по моим сжатым кулакам, по шее, где ещё не успел сойти синяк.
– Ты ведь правда в это веришь, – произнёс он почти нежно. – Это мило.
Я открыла рот, чтобы ответить, но он уже двигался. Пальцы сомкнулись на моём горле.
– Приказ был не трогать, – сказал он мне в самое ухо. – Но дорога скользкая, и ты вполне можешь споткнуться.
Я поняла не сразу, а когда поняла, было поздно.
Он давил ровно настолько, чтобы перекрыть кровь, и больше не надо было ничего. В голове зашумело, серый утренний свет стал белым, потом жёлтым, потом по краям пошёл чёрной каймой, и я вцепилась ногтями в его рукав. Последнее, что я успела подумать, была мысль до смешного будничная и совсем не к месту.