Дорога была одна, и вела она назад, через вереск, на земли Валеску.
Никто ее не ждал, и не встречал. Посторонних на моей земле не было. Значит она бежит не к Раду.
Куда же? Куда ты собралась? К матери?
Это понимание не принесло облегчения.
Матери в той деревне уже не было. Её увезли три дня назад, но сказать об этом я не мог: тогда пришлось бы признать, что я сделал это раньше, чем она попросила.
Она не обернулась ни разу.
Под ладонью на парапете хрустнул гранит. Ярость поднялась снизу вязкой чёрной волной, и я слышал, как заходится собственное сердце, обычно бившееся раз в десять ударов её сердца, и чувствовал, как красный огонь заливает глаза.
Моя.
Слово встало поперёк горла, и я не стал его выплёвывать.
Когда маленькая серая фигурка остановилась посреди тропы, упёрлась ладонями в колени и выдохнула так, что я услышал это через всю долину, я уже стоял у неё за спиной.
ЛИЛЯНА
Утром цепь никуда не делась.
Я проснулась на ковре у кровати, укрытая тяжёлым одеялом и первым делом дёрнула ногой, надеясь, что вчерашний день мне приснился. Звенья отозвались коротким скрежетом по камню.
Браслет сидел на лодыжке плотно. Я скребла замок ногтями, пока не обломала два, и тянула цепь, пока не заболела нога, а потом села и стала смотреть на узкую замочную скважину, в которую не пролезла бы и шпилька.
Дверь открылась без стука, и в проёме показалась Мирела с подносом. Глаза она на меня не поднимала.
– Госпожа, завтрак.
– Унеси.
– Каша с мёдом, булочки тёплые…
– Я не буду. Унеси, Мирела.
Она сделала шаг, чтобы поставить поднос на стол, и тогда я встала.
Поднос полетел в дверь раньше, чем я успела подумать. Миска разбилась о косяк, каша расплылась по дереву жёлтым пятном, а кружка прокатилась по полу и замерла у порога. Мирела пискнула и вылетела в коридор.
Я осталась стоять, тяжело дыша. В комнате пахло мёдом и горячим молоком, и желудок свело так, что пришлось опереться о кресло.
День тянулся. Я дошла до балкона, насколько хватило цепи, и осталась там, держась за холодный камень, пока ветер не выстудил руки до локтей. Внизу клубился серый туман, а за ним угадывалась дорога, по которой я бежала вчера. К вечеру голова кружилась так, что я села прямо на ковёр у кровати и просто считала звенья, чтобы не думать о запахе мёда, который всё ещё стоял в воздухе.
Дверь открылась снова.
Я не подняла головы. Шаги я узнала по ровному, неторопливому ритму и по холоду, который вошёл вместе с ним. Влад переступил через осколки и остановился.
– Что ты устроила?
Я молчала.
Он опустился на ковёр напротив, поставил рядом поднос, и я краем глаза увидела бульон, дымящийся в глиняной миске, ломоть хлеба и вазочку с вишнёвым вареньем. У меня сжалось горло, и я возненавидела его за это варенье.