Мысль пришла сама и оказалась до отвращения простой. Два глотка моей крови, и она сказала «я твоя», не споткнувшись ни на одном слове. Ещё раз, чуть глубже, и молчание у реки исчезнет вместе со всеми её сомнениями.
Я стиснул перила так, что дерево хрустнуло под пальцами, и заставил себя разжать руку.
– Говори, – бросил я Оксане.
Она сцепила руки перед грудью. Красные, в трещинах от щёлока и холодной воды, они дрожали едва заметно, и я поймал себя на том, что сравниваю их с узкими ладонями Лиляны, на которых давно не осталось ни единой мозоли.
– Вы отпустите её? – спросила Оксана.
Вопрос прозвучал так тихо, что я расслышал, как под крыльцом возится мышь.
– Куда?
– Домой. Ко мне.
Я промолчал, и она приняла это за разрешение продолжать.
– Господин, – голос её окреп, – возьмите меня вместо неё. Я старая, меня никто не хватится, а руки ещё работают: стираю, готовлю, корову дою. Всё сделаю, что прикажете. Или берите всё, что вам нужно, только дочь верните, только у меня ничего не осталось, – она усмехнулась криво и зло, – последнюю драгоценность и ту отобрали.
Раздражение поднялось во мне горячей волной, и сразу схлынуло. Сознание зацепилось за ее фразу.
– Какая драгоценность?
Она сглотнула.
– Через три дня, как Лиляна пропала, пришли трое. Двое мужики как мужики, а третий…
Оксана запнулась и посмотрела мимо меня, на реку.
– Третий был, как вы.
Я шевельнулся.
– Как я?
– Глаза красным горели, – прошептала она. – Только он не такой, как вы, господин. Тот молодой, лет двадцати пяти на вид, волосы белые, как лён, до плеч. Одет богаче нашего старосты: чёрный бархат, по вороту зелёная вышивка. Вежливый такой, но клыки он не прятал, наоборот, будто нарочно показывал.
Оксана передёрнула плечами.
Ее описание было очень точным, и я знал одного такого.
Тудор. Раду обратил его лет сто назад, пока я отлёживался после войны, и этот мальчишка стал его любимым зверем. Вторая кровь: чистокровным вампирам, конечно, уступает, да и обращение обходится дороговато, но мы все равно время от времени оказываем людям подобную милость.
– Что он забрал? – спросил я.
– Перстень. Он отцу Лиляны принадлежал, а тому от матери перешёл, а ей вроде как от бабки. Тяжёлый, серебряный, с красным камнем. По ободу вьётся резьба, как лоза виноградная, а внутри, под камнем гравировка. Лиляна пыталась разобрать, да там буквы старые, она таких не знает.
Я перестал дышать.
– Опиши камень ещё раз.
– Большой красный. На свет глянешь, и в глубине словно огоньки горят.
Вечерний свет вдруг ударил в глаза нестерпимо ярко, а запах реки стал таким острым, что запершило в горле. Мысли пошли одна за другой, быстро и жёстко, как зубья шестерёнок, цепляясь друг за друга.