Влад придержал лошадь и ничего не сказал, а я не стала спрашивать, потому что горло вдруг перехватило.
Калитка скрипнула. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина в тёмном платке. Она замерла, всматриваясь в нашу сторону, и в первое мгновение не узнала меня, но узнавание пришло за мгновение и ее лицо дрогнуло. Она шагнула вниз сразу через ступеньку, а я соскользнула с седла и побежала.
От неё пахло свежим хлебом, и я уткнулась носом в платок, пока не поняла, что трясусь.
– Живая, – сказала мама.
– Угу, – выдавила я, сглатывая слёзы.
Она отстранила меня на вытянутых руках и принялась разглядывать: сначала лицо, потом волосы, потом взяла мою ладонь и перевернула, будто искала на ней что–то привычное. Ладонь была белой и гладкой, без единой мозоли от коромысла, и мама смотрела на неё дольше, чем на всё остальное.
– Худая.
– Дорога была долгая.
Мама кивнула, и только тогда её взгляд опустился на моё платье. Она коснулась ткани кончиками пальцев, но промолчала.
– Заходи, – сказала она. – Чего на пороге стоять.
Внутри было тепло и пахло свежим деревом. Одна просторная комната, печь у стены, стол с чистой скатертью, лавки, сундук в углу, и всё такое новое и крепкое.
Влад вошёл следом и остановился у двери. Он занимал в этой маленькой комнате слишком много места, и мне показалось, что даже печь потрескивает тише.
– Это Влад, – сказала я. – Он… господин Драгош.
Мать побледнела так резко, что платок на её голове показался темнее, но тут поклонилась.
– Здравствуйте, господин.
– Оксана, – ответил Влад.
Она вздрогнула, однако не спросила, откуда ему известно её имя.
– Присаживайтесь, – сказала мама, глядя в пол. – Похлёбка ещё осталась.
Влад отошёл к окну и встал спиной к комнате, будто его здесь не было, а мама достала из печи чугунок и поставила передо мной миску раньше, чем я успела сесть.
– Ешь.
– Мам…
– Ешь.
Я зачерпнула ложкой. Похлёбка была та самая, с кореньями и луком, которой она кормила меня после каждой зимней простуды, и я ела её, не замечая, что по щекам ползут слёзы, пока одна не капнула в миску. Мама села напротив, подперев подбородок ладонью, и смотрела на меня.
Её взгляд скользнул ниже и зацепился где – то ниже лица.
– Что это у тебя на шее?
Я дёрнула ворот, но поздно: плащ сбился, и из–под него выглянули тёмные точки, налезающие одна на другую.
– Ничего.
– Я вижу, что не ничего.
Я отложила ложку. Спиной я чувствовала Влада у окна, неподвижного, как статуя.
– Проводишь меня до реки? – спросила мама. – Воды набрать.
Влад обернулся одновременно с этим, и я увидела, как серые глаза его скользнули от моего лица к её рукам.