Я дёрнул шнур колокольчика и откинулся на подушки. Дверь приоткрылась, и в щель просунулся молодой слуга с розовой шеей и сонными глазами.
– Господин?
– Сюда. Шею.
Глаза у парня округлились, однако он послушно подошёл к кровати и расстегнул воротник. Я взял его за плечо, придержал, чтобы не дёрнулся, и вонзил клыки.
Кровь легла на язык и растаяла, как тёплая вода. Я глотнул глубже, пытаясь поймать хоть тень вкуса, но наткнулся на пустоту.
Я разжал пальцы. Парень покачнулся, но устоял, зажимая шею ладонью.
– Найди лекаря, – сказал я, – и скажи Григоре, что я распорядился дать тебе две золотые монеты.
– Да, господин.
– Сначала принеси мне бутыль.
Он вернулся быстро. Я вырвал бутыль из его рук и осушил половину одним долгим глотком. Мутная солоноватая жидкость отдавала старой пробкой. Бутыль разлетелась о стену осколками, а слуга вжал голову в плечи.
– Сегодня на кухне кого–нибудь резали?
– Поросёнка, господин. На рассвете.
– Чашку сюда. И вон.
Кровь принесли в глиняной чашке, ещё хранившей тепло. Слуга исчез за дверью, и только когда стих звук его шагов, я заставил себя сделать три глотка.
Желудок скрутило. Тело выплеснуло всё на ковёр, и я просидел так, согнувшись пополам и упираясь лбом в колени, пока шум в ушах не стих.
Звать слугу убирать я не стал. Кто–нибудь заметит. Я стёр пятно куском простыни сам и швырнул тряпку в камин.
Заговор. Проклятие. Раду улыбался вчера слишком широко, а такие подарки делают только с расчётом. Что сделали с этой девчонкой, прежде чем отправить её ко мне?
Если Корина или сам Раду выяснят, что после одной деревенской девки моё тело отвергает другую кровь, дому Драгош придёт конец.
Встать удалось лишь с третьей попытки. Я добрался до двери и распахнул её. Вытянувшийся в струну стражник проводил меня испуганным взглядом.
Я убедил себя, что иду проверить, жива ли она. Ложь вышла такой жалкой, что я даже не стал доводить её до конца.
В подземелье пахло плесенью и железом. Стражники у входа переглянулись и, не дожидаясь приказа, поднялись наверх.
Она сидела на соломе, привалившись спиной к стене. Платье покрывали бурые пятна, а на шее чернели две точки от моих клыков с подсохшими корочками по краям. Лицо её посерело, и веснушки выступили на нём резко, словно их нарисовали углём; потрескавшиеся губы казались почти белыми. Когда я подошёл к решётке, она поднялась, покачнулась, ухватившись за стену, и всё же выпрямилась.
– Живой, – хрипло сказала она.
– Тихо.
Я остановился в двух шагах от прутьев. Запах ударил в горло, и я стиснул зубы так, что заныла челюсть.