Меня снова вынесли во двор. Солнце садилось. Наступала прохлада. Август на северо-западе Руси вечерами был не жарким. Да и озёра с болотами и реками выручали. Не люблю я жару.
— Так вот ты какой Фёдор сын Степанов, — такими словами встретил меня Серапион. — Ну иди ко мне на колени. Пойдёшь к дяде?
Его руки с грубыми рудовыми ладонями протянулись ко мне. Будь я простым младенцем, я бы к нему ни в жизнь не пошёл, а так пришлось протопать вперёд и ухватиться за его большие пальцы.
— О, как! — удивился он и поднял свои руки вверх.
Я держался за пальцы, как за перекладину турника и поэтому взлетел довольно высоко.
— Не урони, владыко! — взмолилась мать.
Серапион посадил меня на сгиб своей левой руки, а правой достал свой нательный крест. Он был одет в простой зелёный кафтан с одним рядом часто расположенных пуговиц, штук пять верхних были расстёгнуты.
— Ну, ка, целуй крест, — сказал он и я вынужден был крест поцеловать. Но он не пах ничем, кстати.
— Кефт, — сказал я, протягивая левую ручонку к символу христианской веры. Правой рукой я схватился архиепископу за бороду. Вернее, пальцы сами сжались. Они порой работали сами по себе.
Схватив серебряный равноконечный крест я заглянул Серапиону в душу.
— Ты холосый, — сказал я и погладил Серапиона по щеке. — Ты, мой тятя.
Душа архиепископа была наполнена чистым светом цвета морской волны с картины Айвазовского пронзаемым солнечными лучами. Он мне сразу понравился. А вот наш поп нравился мне не очень.
— Тятя твой на войне, — сказала Варвара. — Простите его, отче.
— Да, ничего-ничего. От его слов вдруг стало как-то спокойно и тепло. И вообще с ним спокойно.
— Девки тоже любят его на руках носить.
Я сидел на руках у епископа и мирно сосал его нательный крест. Ну а как я покажу, что сознание у меня детское. Тяни всё в рот, и сойдёшь за ребёнка.
— Что ещё за своим Федюней замечала? — спросил Серапион. — Где он Иисусову молитву мог слышать? Не от вашего ли попа? Не от Никодимки ли?
— Так, нешто, грех это? Сю молитву читать?
— Прелесть сие! — поморщился Серапион. — Монахам пристало исихастам следовать, а поп другие молитвы читать должон, тем паче с мирянами. Сам на сам — сколько угодно,но не прилюдно. Прелесть сие!
— Не замечала за ним такого. Может, обмолвился при Федюне. Он всё схватывает. Много слов знает. Говорит плохо, но складно.
— Удивительное дитя, — кивая сказал архиепископ. — Раз твой Федюня признал меня как «тятю», присмотрю за ним. Кто у него крёстные?
— Марфа, тётка моя, да друг Степанов — Никита Чумной. На войне они с мужем ноныче.