Поэтому я и учуял русский дух от архиепископа, проскакавшего верхом на малорослом конике верст тридцать с гаком. Путь от Новгорода до нашего сельца был не близкий. По мне так и не стоило гнать лошадей за сто пятьдесят вёрст из-за какого-то неправильного исполненного молебна. Дитём неразумным исполненного. Оно же неразумное, дитя-то. Какой с него спрос? С меня, то есть…

— Разумен он больно, — проговорил Серапион. — И взор такой взрослый.

Да-а-а… Со взглядом у меня не заладилось с самого рождения. Пугались няньки моего взгляда. Как я не прятал его, а нет-нет и прострелит какую-нибудь девку, а та и в краску, да в слёзы, да вон из горницы… А что делать прикажете, когда девки вокруг сочные, да вкусно пахнущие. Сейчас-то научился делать индифферентное лицо и взглядом скользить, но бывало, да. Как сейчас, например.

Владыка ещё раз осенил меня крёстным знамением, и я заулыбался. Принесли жбан с квасом и ковши, и гости отвлеклись от разглядывания меня на питие, а мать тихо приказала меня унести.

В детской светёлке, где я обычно играл, просто бегая кругами или скача на деревянном конике, подпрыгивая на ногах (тоже неплохая тренировка для тела), я просто забрался в медвежью шкуру и уснул. Тело часто посылало сигналы в мозг об усталости и я их не игнорировал, а засыпал там, где приспичило. Я ведь «прокачивал» своё тело постоянно: бегая, прыгая, приседая, ползая на коленках и на карачках, бросая разные годные для того предметы. С обеих рук бросая…

Спал я не долго. Разбудили няньки. Спать на закате в этом мире не полагалось, а вот после — сколько угодно. Но если человек набожный, обязан вставать ночью и молиться. Мать моя Варвара была именно, что набожной и просыпалась сама, будя всех девок, как положено. Спали все одетыми, а женщины и в платках, а потому всё проходило чинно с толком и расстановкой. Уснули, проснулись, помолились и спать. Моя постель была обычным ящиком с тряпкой, покрывавшей солому. Младенец же, ссался. А куда деваться, ежели приспичит? Не встанешь же и не сходишь «на ведро», как другие. Зимой мой ящик укрывался одеялом.

Мы с мамками и няньками обитали в отдельной пристройке, называемой — терем. Отец с со своими дворовыми и холопами в другой части здания. Приличный был домик у нас. Терем в три яруса, как здесь называли этажи, а хозяйский сруб стоял из двух жилых клетей. Ну и складские подклети имелись конечно. Это всё я понял из разговоров окружавших меня людей.

Молились в придомовой часовне, куда имелись входы с обеих половин. И мать часто уходила после молитвы к отцу. А бывало что и вместо. О том девки и няньки шептались, вернувшись с молебна. Пока никого не было, я мог хоть немного пошевелиться нормально.