— Ну, да ладно, свидимся ещё. Примечайте всякое необычное и мне отписывайте. Да и о своём житье-бытье тоже пишите. Большое у вас хозяйство?

— Восемь сёл и деревень. Эта старшая. Бурмачкина пустошь зовётся.

— Хорошая пустошь! — изумился Серапион, улыбаясь в бороду. — Добротные строения у крестьян. Поля обильны хлебами. Рыбные промыслы, смотрю, изрядны. Людишки не жалуются, как у других хозяев. В другое место приедешь, так и начнут жалобщики идти. А тут: благослови, благослови, да спаси Боже.

— Так, то Степан мой с дружиной своей. Есть у него и два немца, которых он в ту войну с ляхами пленил. Они мельниц понаставили по ручьям, что в озеро втекают, а на них токарные и иные промыслы. Кузнец у нас добрый. Железо болотное куёт. Топоры, мечи, сабли, кистени, наконечники копий ладит.

— Ты, гляжу, тоже в мужских делах разумеешь, — с улыбкой и «хмыком» произнёс Архиепископ.

— Как не разуметь, когда муж то и дело на войну ходит? Хозяйство на мне остаётся! Приходится разуметь. Родичи не больно помогают, хоть и рядом хозяйство имеют. Да и то… За ними целая волость Кушеверская. Не чета нашему хозяйство, а тоже все мужья вои.

— А, ты говоришь, немцы… Присмотрели бы. С них добрые управляющие.

— Немцы тоже воюют с мужем. Вои они.

— Понятно, — покивал головой Серапион.

Так из этого разговора я узнал, что наше село называется Бурмачкина Пустошь, или просто Бурмачкино. И ещё я узнал, что мои родственники по отцовской линии весьма зажиточны, в отличие от нас. Но, как по мне, так и восемь сёл-деревень тоже значительная «вотчина».

Так произошло моё знакомство с архиепископом Новгородским Серапионом. Нежданно-негаданное знакомство, вызванное подозрением попа Никодима, что в меня вселились бесы, ха-ха… Знал бы он, как был близок к истине. Не на счёт бесов, конечно, а на счёт вселения.

После отъезда Серапиона поп Никодим крутился вокруг меня и я его понимал. Ему ведь виднее, что со мной твориться, что-то необычное. Однако, я больше не падал «ниц», распластавшись «аки крест». А молитву Христовую, всё-таки, время от времени, произносил. Если уж начал что-то делать, надо было продолжать. А мне и в радость, почему-то, стало её произносить. Прямо и не знаю, что подумать. Веселее с ней я себя чувствовал. Бодрее. То мне сильно было одиноко в этом немощном детском теле, а теперь вроде как и не скучно. Вроде, как и не сам на сам в заточении сём… Да-а-а…

Зато я начал водить хороводы с маленькими детьми. Много и х было на нашем подворье. И подворье было большим и людей на нём было много. Ну, как много? Человек десять детишек. Какие-то здесь и жили, какие-то приходили с матерьми что-то делать по хозяйству. Причём уже лет с трёх-четырёх ребятишки прилаживались с труду. Кто-то гусей пас, кто-то за курами-утками приглядывал, кто-то из мальчиков старшим братьям помогал, девочки — старшим сёстрам. Всё так хитро закручено было, что любо-дорого было смотреть, как работали другие люди, кхе-кхе… Никто не сидел в тенёчке и не щурился без толку на солнышко. Все, хоть и неспешно, но что-то полезное делали.