На подворье имелась столярная мастерская, где готовили на зиму сани, бондарная, где клепали бочки, стягивая изогнутые доски, железными обручами. А мне казалось, что в это время должны ещё ивовыми. Ан нет. Железными! Я удивился. И проявил к производству интерес.

Со стороны бондарни в основном стучали топоры и звуки строгательных приспособлений, раскалывающие дубовые чурбачки на досочки и придающими им нужную форму, а от столярной мастерской слышались звуки пил. Я так часто порывался туда подойти, что мать, уставшая наблюдать, как я настойчиво меняю траекуторию движения, как-то крикнула:

— Отведите его уже туда, наконец! Пусть посмотрит!

Нянька меня отвела и подержала, пока я наблюдал, как несколько мужиков творят чудеса сноровки и мастерства, собирая из дощечек разной длины разные емкости. Тут я выпросил себе пару дощечек: одну светлую, мягкую и сладкую (я её сразу попробовал на зуб), другую тёмную и твёрдо-кислую, явно дубовую. На озере ловили рыбу, которую солили-вялили и отправляли в бочках в Новгород. В лесах собирали воск и мёд, из которого варили питье и хранили в бочках, которые тоже куда-то отправляли.

Запах у мастерских стоял такой вкусный, что я невольно задышал через нос, шумно втягивая воздух. Пахло и хвойными породами тоже. Мужики, увидев как я дышу, немного одобрительно посмеялись. А я для себя решил обязательно научиться этому искусству.

В столярно-плотницкой мастерской делали сундуки, деревянные лопаты, грабли, лестницы, плуги, сани, сёдла, какие-то клинья, клетки для птиц… Просто кололи, пилили и строгали доски и брёвна. Короче, много чего интересного делали. Плотницкий сарай, так же как и бондарный, был огромным. Но в бондарном имелась ещё и печь, поэтому тот сарай печной стенкой подходил почти к самому озеру.

Часто мы ходили в те мастерские и я приноровился засыпать под звуки инструментов и негромкое пение. А потому мне вскоре соорудили ящик типа яслей с перегородками, через которые я мог наблюдать за чужой работой, а как захочется, так и спать.

Видя, как я из дощечек складываю разные конструкции, мастера напилили мне кубиков и досочек, из которых я как-то собрал настоящий сруб и укрыл его крышей. Посмотреть на моё творение собрались не только мастера, но и другие обитатели подворья. А поп Никодим даже зарисовал его серебряным стилом на пергаменте, словно это была не шаткая постройка ребёнка, а пирамида Хеопса. Я только мысленно посмеялся.

Потом у меня постройка развалилась и я, разумеется, расплакался. Плакал я, вообще-то, редко. А тут надо было привлечь к себе внимание. Когда ко мне подошли, я пытался проделать в палочке ямку, скребя её другой палочкой.