— Это плотники наши придумали ему такую забаву и показали, как собирать, а ему и понравилось.

Мать именно так поняла, что первично, кхм, яйцо, или курица.

— Плотникам по копейке каждому, — уверенно сказал отец. — Да-а-а… Удивил меня отец Серапион, но не поверил я его словам. Сказал, что хочет митрополиту московскому писать. Чудом считает, сие.

— Да, какое ж тут чудо? — воскликнула мать. — Не надо нам никаких чудес! Вот ведь напасть какая. И всё это поп твой, Никодимка проклятый. Не надо было тебе его от ляхов выручать. Пусть бы и сидел в яме.

Отец подошёл к матери. Он всё ещё был в походной одежде, только верхний кафтан сбросил. Он обнял жену и привлёк к себе.

— Да пусть его! Ничего ведь дурного нет! Узнают зато о нас в Москве. Глядишь ко двору позовут. Прозябаем ведь…

— И что? Прозябаем! Какой там прозябаем⁈ И ржа уродилась, и овёс, и просо. Репы, вон, целые пять ям зарыли песком. Морквы… Напраслину наговариваешь! Не гневи господа нашего! Рыбы вона сколько! Не бедствуем…

— Да, я не о том. В селе прозябаем. Разве не скучно тебе московской девице в сельце захудалом маяться?

— Фу, на тебя! Выдумаешь, тоже! Хорошо мне здесь. Вон какой сынишка растёт! Не радость разве? Крепкий, здоровый, прости Господи и дай Бог ему долгие лета, разумный. Весь в тятьку. Разве не ты построил сие сельцо? Ведь пять землянок было. А теперь? Хаты рубленные. У старосты пятистенок. Разрастаются да надстраиваются. А ведь и двух лет не прошло, как мы тутыча основались. Не гневи Господа Бога, Степан! Ладно мне тут!

— Ну, ладно, так и ладно, — улыбнулся отец.

А я стоял и тоже улыбался. Нравились мне они оба.

Наверное, если бы я был боярским или княжеским сыном, я бы сидел в тереме с мамками и няньками, а мой отец был служилым человеком второго уровня, то есть категории дворян или так называемых — «детей боярских», то есть тех, кто «ходил» во время войны под боярами. И вся его многочисленная родня тоже была дворянами, служилыми людьми по отечеству. За службу и мы, и наши родичи были одарены землями-поместьями, передаваемыми по наследству. И клятву верности давали персонально царю.

С отцом стало веселее. Он хоть и пропадал то на охоте, то на подлёдной рыбалке, то в набегах на карел, финов и чудь, шаливших на берегах Ладоги, но временами со мной играл. Я в два года мог позволить себе самостоятельно мыть и вытирать руки и лицо, одеваться и раздеваться, сам держать ложку, есть и пить из деревянной чашки, пользоваться стилом, мелом и угольками, то есть — рисовать. Рисовал я природу: дождь, солнце, деревья. Всё, конечно, «по-детски», однако и в этом я находил возможность самовыражения. Детские рисунки — это тоже, знаете ли, искусство, если использовать знания золотого сечения и японо-китайской живописи.