– Эмоция – язык музыки, а чувственность – язык танца.
Он помолчал, ожидая, не последует ли комментариев, затем продолжил:
– Птицы – язык неба, деревья – язык земли.
Он опять помолчал, словно прислушиваясь к чему-то.
– Мне кажется, что я умерла и попала в рай для умников, – прошептала Карла.
– Щедрость – язык любви, смирение – язык чести, преданность – язык веры.
Многие ученики Идриса видели его в трудном положении и раньше. Любя его, они невольно поддерживали его во всем, не столько желая, чтобы он победил, сколько того, чтобы он докопался до истины, а кто именно ее произнесет – не важно.
– Правда – язык доверия, – говорил Идрис, – ирония – язык совпадения.
Ученики, не смея вмешиваться, только раскачивались в такт фразам.
– Юмор – язык свободы, самопожертвование – язык покаяния.
Идрис мог бы так продолжать еще долго, но остановился, не желая тешить своего тщеславия. Чуть покраснев, он посмотрел на учеников, улыбнулся и вернулся к исходной точке:
– Все духовно, и все выражается на своем собственном духовном языке. Связь с Источником нельзя оборвать, хотя можно создать ей помехи.
Ученики закричали и стали аплодировать, затем утихомирились, гордые и одновременно смущенные своей несдержанностью.
– Мне кажется, неплохо было бы устроить еще один перерыв – может быть, на час, если нет возражений.
Ученики тут же встали, чтобы проводить мудрецов в пещеру.
– Не знаю, как тебе, – сказал я Карле, радуясь перерыву, – но мне просто необходимо совершить что-нибудь нечестивое.
– Ты угадываешь мои мысли, – ответила она. – Надо выпить и покурить. Рот – врата моей нервной системы.
– Тебе хотелось сидеть там с ними и участвовать в диспуте, правда?
– Да, было такое самоуверенное желание, – ответила она, мечтательно блеснув глазами.
Идрис был умен и обаятелен, но слишком много раз участвовал в подобных пресс-конференциях. Он знал, где твердая философская почва под ногами, а где зыбучий песок. У меня было собрано много вопросов, задававшихся учителям, и, изучая их, я убедился, что иногда хитроумие позволяло скрыть нелогичность, а под харизмой проглядывало тщеславие. Мне очень нравился Идрис, но в глазах его учеников он был святым, и это меня немного беспокоило, потому что пьедестал всегда выше человека, стоящего на нем.
Мудрецы вернулись и еще три часа допрашивали Идриса, пока у них не кончился запас вопросов. Тогда они стали на колени перед Идрисом и попросили его благословения в ответ на то, которое они дали ему в начале диспута.
– Я очень люблю эти наши игры, Идрис, – сказал Себе-на-уме, прощаясь последним. – Благодарю Бога за то, что Он позволяет нам так щедро и свободно обмениваться идеями, и надеюсь, что, с Его благословения, у нас появится много новых.