– Спасибо, Лин, – сказал он, поднимаясь.
– За что?
– За то, что не держишь меня за дурака из-за того, что я придаю этому такое значение, слишком люблю ее. Копы считают, что я свихнулся.
– Копы считают свихнувшимся всякого, кто по доброй воле переступает порог их участка, и имеют на то основания.
– Как ты думаешь, она вернется ко мне?
– Может вернуться, если ты бросишь заниматься наркотой.
Он медленно спустился по лестнице, обескураженно качая головой.
Вера – безоговорочная любовь, а любовь – безоговорочная вера. Винсон, Навин и я были влюблены, но не жили с женщинами, которых мы любили. А вера – дерево, не дающее тени. Я надеялся, что Винсону повезет и что Ранвей хочет, чтобы он ее нашел. Я надеялся, что Дива придаст Навину уверенности. И я надеялся, что планы Карлы, какими бы они ни были, не разрушат того, чего нам почти удалось достичь.
Глава 65
Я уже совсем было закрыл дверь, но тут за дверью появился Дидье и распахнул ее.
– У меня проблема, – заявил он, опускаясь на тахту.
– Наверное, мне надо сдавать тахту напрокат за приличную плату. Она трудится больше, чем я.
– Сегодня вечером будет бал, – сказал он.
– Иди ты.
– Костюмированный.
– Я собираюсь запереть дверь, Дидье.
– В лучшей костюмерной я нашел только два костюма. Я оставил оба за собой, но не могу решить, какой больше подходит.
– А что за костюмы?
– Гладиатор и балерина.
– Не вижу проблемы.
– Ты не видишь, в чем проблема ? В том, что Дидье с успехом справится как с той, так и с другой ролью, и выбрать что-то одно невозможно.
– Понятно.
– Что мне делать, Лин?
Я решил использовать энергию тахты Олега.
– А почему бы тебе не одеться гладиатором до пояса, а ниже пояса балериной? Будешь гладериной.
– Гладерина! – воскликнул он, кидаясь к двери. – Надо срочно примерить.
Он спустился по лестнице, а я наконец закрыл дверь – на время. Но это не принесло мне успокоения. Я не люблю закрытых дверей, нигде и никогда не любил. В ночных кошмарах я постоянно стучусь в закрытые двери.
Я уселся в кресло, но обнаружил, что писать не могу. Стоило мне слишком долго задержать взгляд на дверях, и я оказывался в камере.
Каждый удар, нанесенный прикованному человеку, каждая инъекция транквилизатора тому, кто возмущается, каждое подавление воли электрошоком – это надругательство над той личностью, какой человеку суждено стать. Время – соединительная ткань, мембрана, которую можно повредить. Оно залечивает не все раны, оно само ранит . Все раны можно залечить только любовью и прощением.
Ненависть неизбежно оставляет пятно на покрове, под которым ее прячут. Но иногда это не твоя ненависть. Иногда, если ты прикован, ненависть, которую в тебя вколачивают, принадлежит другому человеку, она взращена в другом сердце, и забыть ее труднее, чем заживающие телесные раны.