В самом конце улицы фонари тускло освещали вход в трущобы. Когда-то я там жил и познал не только все тяготы, но и многочисленные преимущества нищенского существования. Под куполом огромной медузы трущоб щупальцами протянулись хитросплетения множества жизней, полных безмерного сострадания и невыносимых невзгод.
Дидье, Навин и Дива медленно шли ко мне. Навин приобнял девушку за плечи, и она его не оттолкнула: может быть, решила ему довериться, лишившись привычного обожания окружающих, а может, ее успокоило то, что он успел упаковать в рюкзак ее вещи из люкса в «Махеше». В свете уличного фонаря стало заметно, что она очень испугана.
– Все будет хорошо, детка, – сказал я ей. – Поживешь в интересном месте, по соседству с интересными людьми.
– Да, говорят, что обстановка в трущобах улучшилась после того, как ты оттуда съехал, – рассеянно, без обычного запала съязвила она. – А что еще ты можешь посоветовать? У тебя же опыт большой…
– Чем дольше тут живешь, тем больше привыкаешь, – вздохнул я, сворачивая на тропу вдоль канавы, полной нечистот.
– Мой психотерапевт все время то же самое говорил, – пробормотала она, – пока я не пригрозила подать на него в суд за то, что руки начал распускать.
– Ну, здесь к тебе никто приставать не будет, зато состраданием не обделят, – ответил я. – Впрочем, к этому тоже надо привыкнуть.
– Я готова, – храбро заявила Дива. – Мне сегодня сострадание не помешает.
Глава 48
Тропка была неровной – утоптанная земля и камни. Справа, за длинным забором из проволочной сетки, сверкали всевозможные товары в ярко освещенных окнах Всемирного торгового центра; слева простирался пустырь, где среди сорняков и кучек дерьма справляли малую и большую нужду женщины и дети.
За худосочным кустиком присела какая-то женщина, в жесткой траве на обочине сидели на корточках ребятишки, улыбались Диве, выкрикивали:
– Привет! Тебя как зовут?
Тропинка сбегала к океану с холма, откуда открывался вид на трущобы, дырявым плащом накрывшие благоуханное побережье залива, усеянное сверкающими особняками богачей.
– Ни фига себе, – выдохнула Дива.
Трущобы жили своей, особой ночной жизнью. В лачугах горели тусклые керосиновые лампы, не было ни электричества, ни водопровода. По узким улочкам между кучами мусора сновали полчища черных крыс. Пахло керосином, каленым горчичным маслом и благовониями, соленым ветром, едким мылом, честным пóтом, лошадьми, козами, кошками, обезьянами и змеями – все эти запахи лавиной обрушились на Диву, пока мы при свете факела пробирались к жилищу Джонни Сигара.
Дива, крепко вцепившись в руку Навина, удивленно таращила глаза, однако каблучки ее уверенно стучали по неровной тропке, а в складках сжатых губ пряталась решимость.