— Давай. Вставь мне.

Вместо того, чтобы послушаться, он замер, как взявшая след гончая, почти окаменел, и мне захотелось то ли засмеяться, то ли заплакать. А лучше и то, и другое разом.

Уже не имело значения ни то, как я выгляжу, разметавшись под ним, ни однозначность, с которой мой напряженный сосок упирался в его ладонь, ни мое молчаливое согласие довериться ему настолько, чтобы принимать так — беспомощной, связанной, добровольно отказавшейся даже от того, чтобы на него огрызаться.

Приподнявшись на вытянутых руках, Удо молча смотрел, — заметил-таки уродливое глубокое клеймо справа подмышкой, выжженный на коже волчий профиль, родовой герб Итана, — и от того, как темнел его взгляд, меня начинало трясти.

— Кто?

Он спросил спокойно и тихо, и в этом тоне была столь очевидная готовность разорвать любого, кто причинил мне такую боль, что я заставила себя повернуть голову и все же посмотреть на него в ответ.

Ничего говорить и не требовалось, но мне все равно хотелось подобрать хоть какие-то слова, чтобы…

Что? Хоть как-то оправдать для себя эту мразь? Сделать так, чтобы Удо было чуть менее противно и больно?

Мое сердце под его ладонью заходилось, а долбаный герцог, к чести его, и не ждал от меня ответа. Почти ложась на меня, он наклонился и поцеловал долго, влажно, глубоко и тягуче-нежно, а потом сдвинулся ниже.

Мне показалось, что мир провалился в бездну, когда он осторожно, пока только проверяя реакцию, обвел кончиком языка первый уродливый рубец.

— Черт! Сдурел⁈.

Я попыталась развернуться на бок, но Удо перехватил меня за талию, вынуждая смотреть на себя.

— Тебе больно?

Больно мне было только дышать — грудь будто ободрало морозом, а пальцы отвратительно тряслись.

— Это отвратительно.

Голос сам собой упал до шепота, а губы пересохли так, что пришлось их быстро облизнуть.

Непонятно чему рассеянно улыбаясь, Удо поцеловал меня снова, на этот раз коротко и ласково.

— Поэтому они называли тебя Волчицей.

Он сделал вид, что просто не услышал, не опустился до откровенного вранья о непонимании, и я почти вскрикнула, когда он просто вернулся к своему занятию — принялся медленно, никуда не торопясь повторять языком отвратительный узор глубоких шрамов.

Я задохнулась, запрокинув голову, и почти сразу его ладонь соскользнула по моему животу ниже. Медленно, но очень уверенно он начал двигать пальцами, не пытаясь толкнуться внутрь, но распаляя так, что мир для меня качнулся снова.

— Удо…

Очередное прикосновение его языка так дьявольски совпало с новым движением пальцев — он наконец нашел общий и самый удачный ритм.