От него снова веяло чистой искрящейся силой и таким желанием, что я забыла все слова, которыми хотела его назвать.

— Тебе когда-нибудь было так хорошо, что хотелось кричать? Не с Нэдом точно…

Он спустился к моему животу дорожкой невесомых поцелуев прямо через лёгкую ткань сорочки, и я засмеялась не к месту, но искренне.

— Создатель и все черти! Настоящий герцог меня ревнует!..

Говорить такое было рискованно, но Удо вдруг засмеялся вместе со мной.

— И это не пройдёт вам даром, мадам.

Он резко подался ко мне, отвел мои волосы с лица.

— Знаешь, каково это — хотеть до дрожи, но не сметь коснуться? Быть полностью в чьей-то власти, имея возможность разве что просить? Ты ведь не думала об этом, надевая на меня оковы, правда? Я покажу тебе обратную сторону, Волчица.

Я дёрнулась в бессмысленной попытке освободиться, потому что это было уже чересчур. Слишком хрипло и обещающе звучал голос Удо, непозволительно остро реагировала на него я сама.

Никогда прежде я настолько не теряла контроль, а он обещал обеспечить мне именно это, и…

— Сними с меня эту дрянь немедленно!

Удо засмеялся снова, а потом отстранился, чтобы перебраться в изножье кровати.

Перехватив мою ногу удобнее, он коротко и сухо поцеловал колено, и провёл ладонями вверх по моим бёдрам под подол, с нажимом погладил живот.

— Как прикажешь.

Я не успела ни возмутиться, ни сообразить, а он уже стянул с меня рубашку, оставляя обнажённой, открытой, выставленной перед ним напоказ.

— Твою мать!

Не думая раздеваться сам, Удо с лёгкостью увернулся, когда я попыталась лягнуть его, сжал мою лодыжку сильно, почти до боли.

— Даже не пытайся. Я поймал Чокнутую Ханну. За это, кажется, полагается хорошая награда?

Самодовольства в его тоне было столько, что это могло бы быть смешно.

Могло бы…

Он повторил путь ладони губами — от колена к бедру, по низу живота, а потом одним уверенным движением развёл мои ноги шире.

— Сволочь, — я выдохнула это почти восхищённо, прекращая попытки увернуться и падая на спину.

Тело вспыхнуло мгновенно, кожу под его взглядом покалывало, а лицо отвратительно загорелось от осознания того, что он всё видит. Разглядывает меня так, как никто до него не смел, и видит, что мне хочется не меньше.

Возможно, даже больше, чем ему.

Отвечать Удо не счёл нужным, только склонился, провёл губами по внутренней стороне бедра — сначала легко и нежно, как будто в жесте немого преклонения. Потом уверенно, горячо и влажно, так, что дыхание сбилось снова.

Вторую ногу он неторопливо поглаживал ладонью, не сжимая до синяков, но пресекая саму мысль о том, чтобы попытаться закрыться от него.