— Как не знать, государь всея Руси? Алексеем Михайловичем величают, — сказал я чуть склонив почтительно голову.

— Разумен! — посмотрел на дьяка и покивал головой царь. — Учился чему в гареме-то?

— Учился.

— Каким наукам?

— Разным… Чтению, письму буквиц и счёту цифири, письму красками, астрономии, корабельному строению, учёту казны, языкам: голландскому, английскому, немецкому, военным наукам.

— Много, — недоверчиво покрутил головой царь и посмотрел на дьяка. Тот пожал плечами. — И в чём ты преуспел?

— Э-э-э… В счёте цифири и в корабельном строении, государь, — сказал я, понимая, что во всём преуспеть не возможно, и добавил, потупив взор. — И в письме красками ещё.

— В письме красками? Это, что есть такое? Роспись красками? Чего роспись?

— Перенос окружающего нас вида на лист бумаги с помощью красок.

— Это не про те ли картины ты сказываешь, что по Москве ходить стали? — спросил царь. — Дивные виды реки, и даже парсуны. Твоя работа?

— Моя, государь. Скучно было ожидаючи. Вот и баловался.

— Дорого стоит твоё баловство, усмехнулся царь.

— Себе рисовал, не на продажу. Просили меня, вот я и отдавал за деньги. Не работа это моя, а забава.

— Хороша забава! — покрутил головой царь. — По рублю за картинку. И сколько ты продал картинок?

— Не помню, — сказал я.

— Ах, шельмец! — засмеялся царь. — Ведь, се — промысел. С него мыть надо брать.

— Се не промысел, се дар Божий, — сказал я.

— Может быт и дар Божий, — усмехнулся государь, — но коли ты за него берёшь деньги, это — мыть.

Я пожал плечами.

— Не стану больше писать картины, государь, раз ты не велишь.

— Да, почему, не велю⁈ Очень даже велю! Только мыть плати.

— Нет, — покрутил я головой. — Не стану Даром Божьим деньгу зарабатывать. Вот, царевичу Алексею Михайловичу, дар принёс картинки реки Волги. Пока плыли сюда рисовал. У меня тут с собой чуть. На струге целый сундук картин. Все веси писал, людей, ногайцев, струги. Покажу?

Я показал на сумку.

— Покажи, — с интересом приподнялся с подушек царь. — Кликните Алёшку-то. Заодно познакомим. Годи, пока. Сейчас царевича кликнут. Ты же ему подарок принёс?

Я кивнул. Дьяк вышел в другую дверь, скрытую портьерой. При её открывании послышался мальчишечий смех и мужское покашливание. Портьера распахнулась и в царские покои ворвался мальчишка лет пятнадцати. Он был выше Стёпки, и, наверное, покрепче. Или полнее? На нём было так много всяких курточек и рубашонок, что тело исчезало в их складках.

— Вот, Алёшка, это тот персидский принц, про которого мы с тобой говорили.

— Он сын шаха? — спросил мальчишка высоким голосом.