Вставало семейство Тимохи много раньше первых лучей солнца и начинало «шебуршиться» по хозяйству, собирая пожитки и готовясь к следующему дневному переходу. Больше всех «шебуршился» Стёпка, ибо гоняли его и отец, и братья, как говорится, и в хвост, и в гриву.

В отличие от отца и братьев, двигавшихся, в основном, «конно» и «оружно» вдоль берега Дона, Стёпка, с мачехой и пожитками, плыл на струге. Вечером, ещё до захода солнца, струги приставали к берегу, где раскладывалось стойбище, если шёл, редкий в это время дождь, а Стёпка с ребятнёй ставили ловушки и сети для рыбы. Утром, из сетей выбирали нужное количество добычи и Стёпка шкерил её и засаливал, чтобы не затухла до вечера. А вечером он сдирал шкурки с сурков. Высушенные шкурки во время дневного перехода очищал от остатков плоти и мездры. Короче… Степка в свои тринадцать лет знал много чего полезного для хозяйства и крутился, как заведённый волчок.

Мне же «карусель» настолько осточертела за эти проклятые сорок дней, что я стал молить Бога унести мою душу из этого тела хоть в Рай, хоть в Ад, прости Господи. Я и раньше верил и в Бога, и в иные чудеса, а уж теперь понял, что и карма существует. Именно, что в переселение душ я раньше и не верил, и вот теперь за это и был наказан. Э, хе-хе…

Почему-то все сорок дней я не обращался к Всевышнему разуму, а тут взмолился так, что мне даже немного полегчало. Оказалось, что если читать молитвы, то разум, вроде как, отключается от окружающих раздражителей и погружается в подобие тумана. Мне, когда-то давно в молодости, приходилось засыпать с открытыми глазами. Очень интересный эффект для спящего и жуткое зрелище для окружающих.

Примерно на трехсотом повторении «Отче наш» я вошёл в спасительный транс и отключился от окружающей действительности.

— Благословенны те, кто придумал молитвы, — подумал я, выйдя из состояния «сна» уже к вечеру, когда струг приставал к берегу и послышались отличные от скрипа уключин звуки, оказавшиеся криками приблизившихся к берегу конников.

Машинально я сделал движение телом, подбрасывая его вверх и выпрыгивая из струга прямо в воду, и тело, к моему удивлению, возникшему уже во время выполнения им моей команды, послушалось. Послушалось и так ловко выпрыгнуло, что Тимоха, подъехавший к стругу первым, выкрикнул:

— Вы посмотрите на этого пострелёнка! Как он дерзко в воду сигает. А не боишься утопнуть? Вдруг там глыбь?

А под бортом и оказалась глыбь, как понял я, когда Стёпкино тело погрузилось с головой во взбаламученную килем воду. Ну, как глыбь? Стёпкины ноги погрузились больше чем по колено то ли в тину, то ли в глину, и голова осталась под водой буквально в локте от поверхности. Осталась, и из-под воды не появлялась.