На их сторону встала и его главная и доселе верная союзница — вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Оказывается, немцев она ненавидела люто. Сказывалась датская кровь и давняя обида за отобранные Германией у её родины территории. А под её влиянием за спешное наступление ратовали и внучки, Ольга с Татьяной. Не говоря уже о Татищеве, Долгоруком и Коковцеве.

Вдобавок истерично завизжала пресса. Дескать, после грандиозных побед на внутренних фронтах давно пора обратить взор на внешний, а окраины, где затаились недобитки, могут и подождать.

Разумеется, чуть ли не в каждом предложении звучали слова «честь», «обязательства», «святой союзнический долг» и прочие. А наряду с ними — недвусмысленные намёки на возмутительное промедление, граничащее с трусостью и откровенным предательством. Наиболее нахальные даже называли фамилии главных виновников и указывали конкретные суммы, полученные ими от кайзера.

Однако на дворе стоял уже не шестнадцатый и тем паче не семнадцатый год. Едва кое-кто из особо рьяных писак перешёл к прямым обвинениям, Солоневич, назначенный председателем Комитета по цензуре, сделал звонок Герарди. На следующий день самые наглые оппозиционные газеты оказались закрытыми, а их редактора вместе с наиболее горластыми авторами — в Крестах.

Там им первым делом предложили предъявить доказательства изложенных в их статьях конкретных фактов, посулив в таком случае принести публичные извинения. Те в ответ испуганно прятали глаза, что-то жалобно блеяли в свое оправдание, но предоставить ничего не могли.

А коль таковые отсутствуют…

Увы для арестованных, но срока за клевету, в общем-то небольшие, ещё в Оренбурге императорским указом были сильно увеличены. Нет, не для прессы — вообще. Цель, как говорилось в преамбуле, самая благая — оградить добропорядочных людей от всякого рода злопыхателей.

Плюс военное положение, во время которого подразумевалось двойное увеличение любого наказания. Звучало логично: всякий, совершающий преступление, невольно играет на руку внешним врагам государства, следовательно, пускай и косвенно, совершает государственную измену.

Словом, авторы, схлопотавшие в конечном итоге год-два, могли считать себя счастливчиками. Прочим же журналистам вполне хватило оных наглядных примеров, дабы умолкнуть. Тем более, вместе с авторами в соседних камерах до суда разместили редакторов. Для острастки, чтоб наперёд требовали от своих корреспондентов подтверждения указанных в их статьях фактов. Эти в подавляющем большинстве отделались куда легче, оказавшись приговорёнными к условным срокам.