— Так чего не осталась на «внешнем теле»?

— А ты бы остался?

— Я всего лишь человек, мне страшно. Ангелу-то чего бояться? У вас не должно быть человеческих страхов и потребностей.

Она опять замолчала. Потом жадно присосалась к соску. Оторвалась от него, спросила:

— Доволен? Есть и страхи, и потребности. Оболочка диктует.

— Понимаю, — согласился я. — У нас это называется «дитячество» — когда откидывает в нового клона, то начинаешь себя вести совершенно иначе. Не путай с детством, мы давно не дети. А тебе сколько лет?

— Ты не поймешь и не поверишь.

Понятно, опять началось.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда давай о будущем. Если нас находят и доводят до базы, то что это значит для тебя?

— Ничего хорошего.

— А для нас?

— Ещё хуже.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Значит, самое разумное для меня — умереть и возродиться на базе, — сказал я. — Это логично?

— Да. Но мне не нравится!

— Понимаю, — согласился я. — Тогда предложи альтернативу. Я-то уже влип, но подводить полтысячи человек не согласен.

— Если бы твой истребитель был заправлен, а искин цел…

— Тебе есть куда улететь? — Я усмехнулся. — Слышишь треск? Это твоя легенда ломается, уважаемый ангел. «Пчелу» можно дозаправить, но искин не починить. Тонкая электроника, только полная замена блоков на базе.

— Тогда… — она на миг зажмурилась. — Тогда умирай и возвращайся. Скажи, что выполнил задание, и серафим рухнул в Юпитер. Когда к тебе придёт посланник, не говори про меня.

— Он же узнает…

— Ангелы не могут читать мысли! Он наполнит тебя благодатью, начнётся эйфория, и ты сам всё расскажешь. Но я дам тебе иммунитет. Соври. Придумай историю, любую, ангел не допустит и мысли, что ты врёшь.

— А ты будешь тут?

— Тысячи лет, — Эля кивнула. — Но это спасёт тебя и людей на базе. Вечность смотреть на звёзды куда лучше, чем вечность смотреть во тьму.

— Давай смотреть, — согласился я. — И думать.

Мы стали смотреть. И, наверное, думать.

Во всяком случае я пытался.

Бездонная тьма и россыпи звёзд. Слабое размытое пятнышко туманности Ориона… был бы искин, можно было бы вывести и усилить изображение, но искина нет, а наши глаза не способны передать все красоты Вселенной.

— В серафиме ты видела мир по-другому? — спросил я.

— Да. Ярче.

— Красиво, наверное?

Она ответила не сразу.

— Мы видим мир совсем иначе. Для серафима нет красоты. Для посланника кое-что появляется. Но я сейчас даже не посланник, я не пойми что.

Я даже дышать стал тише, надеясь, что она разговорится. Но нет, замолчала, будто испугавшись своих слов.

Мы ещё долго плыли под звёздами, несколько часов, но больше не разговаривали. Я чувствовал тепло её тела, и в голову лезли самые разные мысли.