— Пан Люциус мне обещал пузырек живой воды в обмен на саблю. Говорит, живую воду не грех не на саблю, так за редкостную заморскую птицу или коня из королевских конюшен поменять! Беру всех вас в свидетели! Что саблю свою ясновельможному пану Люциусу нипочем не отдам! Заместо сабли привезу ему…

— Жалованную грамоту на Виленское воеводство! — вставил Люциус.

— Жалованную грамоту на Виленское воеводство! — не задумываясь, повторил Ласка, — По рукам, пан?

— По рукам! — ответил Люциус.

Душегубы подняли кружки за удачу и за Виленское воеводство.

— Думаешь, меня на слове поймал? — усмехнулся Люциус, — Про жалованную грамоту?

— Да.

— Так ведь это в обе стороны работает. Если не привезешь грамоту, то отдашь саблю.

— Почему?

— Потому что ты сам сказал, «заместо сабли привезу грамоту на Виленское воеводство». Значит, если грамоту не привезешь, то отдашь саблю.

— Привезу грамоту, — насколько возможно твердо сказал Ласка, — А не приведет Господь грамоту привезти, то и саблю отдам, но к отцу не с пустыми руками вернусь.

— Когда? — спросил Люциус.

Ласка подумал-подумал над этим вопросом и ничего не надумал. Будь он трезвым, он бы прикинул время на дорогу туда-обратно, на разведку, на переговоры с императором, на выполнение какой-нибудь работы в обмен на птицу. Но по пьяни дни никак не складывались.

— У татар есть по этому поводу хорошее выражение, — сказал он, — Иншалла. Когда будет угодно Аллаху.

— А когда ему будет угодно? Ну примерно?

— Какой Аллах, паны! — уже изрядно пьяный Анджей встал, опираясь на стол, — Надо по-нашему, по-христиански. К хорошему Божьему празднику. К… Пасхе!

— Пасха была только что! — напомнили соседи по столу.

— Тогда… к Рождеству!

— Не долговато? — задумался Чорторыльский.

— Сам-то что скажешь, пане Люциус? Какой у тебя праздник самый любимый?

Простой вопрос ввел выпившего пана в ступор.

— Да хоть и к Рождеству, — сказал Ласка, — Даст Бог, раньше привезу. Позже нельзя, раньше можно, верно, пан Люциус?

— Пускай так, — махнул рукой Люциус.

Душегубы подняли кружки за крепость слова. А Ласка сел, упал лицом в стол и уснул.

Разносить гостей по гостевым комнатам никто и не собирался. С утра пораньше по всему пиршественному залу возлежали дорогие гости. Хозяина слуги все-таки утащили в спальню. Ласка проснулся, вздрогнул, во дворе умылся из бочки. Подумал, не попрощаться ли. Решил, что не стоит ради этого будить хозяина ни свет ни заря. Оседлал коня и уехал на запад.

По пути в Краков на первом же постоялом дворе к Ласке за столик подсел тот самый Вольф Стопиус.

— Сначала выслушай, — сказал он, когда Ласка сурово посмотрел на него исподлобья.